Главная страница
Новости
Дуэли
Голосования
Партнеры
Помощь сайту
О сайте
Почта
Услуги авторов
Регистрация
Вход
Проверка слова
www.gramota.ru
Нить Ариадны. Последняя глава (страница 1 из 2)
Тип: Проза
Раздел: По жанрам
Тематика: Повесть
Автор: Ирина Верехтина
Баллы: 2
Читатели: 6
Внесено на сайт: 16:02 12.10.2017
Действия:

Нить Ариадны. Последняя глава

============== Не поминай меня лихом

Рита проснулась рано: ей не спалось. В щёку больно упёрлось что-то твёрдое – Настин блокнот! Вот же упрямая девчонка... Рита вынула из сумки зеркальце и нарисовала себя и Настю. В блокноте они навсегда останутся вместе. А в жизни вряд ли.
 
Христина удивилась, увидев их одетыми «в городское».
- Чё эт вы в такую рань поднялись? Али замёрзли ночесь? Дак сказали бы. Я вам ишо одеяло дам, ватное, тёплое…
- Да мы… домой собрались, погостили и хватит, - ответила Лида. Христина  не всплеснула руками, не стала уговаривать племянницу остаться, не удивилась даже. Сказала равнодушно:
- Я и печь не растапливала и корову не доила, ись нечего. Хотите, ждите, а не хотите, дак чего ж… Езжайте, коли вам надоть. Дай-кось, обниму напоследок…

Христина «по-родственному» троекратно расцеловалась с племянницей и подступила к Рите. Рита с трудом подавила желание отстраниться, когда её щеки коснулись прохладные, словно бы пергаментные губы. Но справилась с собой и ответно поцеловала Христину:
- До свиданья, бабушка, - выдавила Рита чужими губами, и ощутила вдруг жалость к этой рано постаревшей женщине, которой не нужна двоюродная внучка, потому что у неё выросли свои, родные. Может быть, это и правильно, но как же горько и обидно… – Баб Тина! Ты приезжай к нам, если захочешь. Томка адрес знает...
Рита порывисто обняла Христину, прижала к себе и в последний раз вдохнула бабушкин запах, такой родной… И поняв, что сейчас заплачет, буркнула отвернувшись: «Прощай. Не поминай меня лихом».

Христина долго смотрела им вслед. Словами можно ударить, и Рита ударила. Кто ж ей рассказал-то, я при ней вроде не говорила ничего… Настька! Ну, получит она у меня…
Христина выломала из плетня прут и, держа руку за спиной, вошла в избу:
- Настя, просыпайся! Иди подойник вымой, марлю выстирай, да в хлев приходи, поможешь мне.
Настя буркнула что-то и повернулась на другой бок, но бабушка бесцеремонно стянула с неё одеяло.
- Ба-аа, я спать хочу, я потом вымою, – тянула Настя, понимая, что вставать придётся всё равно. Христина ухватила внучку за руку и сдёрнула с кровати.
- Кому сказано? Вот мать приедет, расскажу ей, как ты баушку не слушаешься. Ись кажный день просишь, а как помочь, так и нет тебя, – упрекнула внучку Христина.
Настя с усилием открыла глаза, потёрла их кулаками и потянулась за платьем… 

Ёжась от утреннего холодка, вымыла подойник, выстирала и отжала марлю, через которую Христина процеживала молоко, развесила её на верёвке и покорно пошла за бабушкой в коровник… Христина «воспитывала» внучку, пока не сломался прут, не слушая её «бабушка, не надо, я не хотела, я нечаянно сказала» и действуя по известному изречению: за нечаянно бьют отчаянно.
Отказавшись от завтрака, Настя ушла на сеновал, намереваясь не выходить оттуда до вечера. Она обиделась на весь свет: на себя - за то, что проболталась про творог, на бабушку - за то, что наказала, на Риту – за то, что уехала, на Костика – за то, что бабушка никогда его не наказывает, а только Настю.
 
На сене лежали аккуратно сложенные простыни и одеяла. И Настин блокнот с нарисованным Ритой автопортретом. В блокноте был ещё один рисунок – Рита  с Настей вдвоём. На автопортрете у Риты были разные глаза. А на другом, с Настей, Ритины глаза были синими, как у бабушки, а Настю Рита нарисовала в голубом нарядном платье и в венке из синих васильков, красивую, с длинными косами. У Насти косы намного короче, но они вырастут, и Настя вырастет – и будет красивой, как на портрете. А в воскресенье приедет мама, и Настя ей скажет, что не хочет здесь жить. Рита уехала, и Настя уедет. И Костик. И бабушка останется одна. Так ей и надо!
 
================ Просторное небо
…И снова они шли по бесконечной как жизнь залитой солнцем дороге, и васильки смотрели на них синими бабушкиными глазами. Дорога поднималась в неправдоподобно близкий горизонт, соединяясь с небом. Рита отмечала равнодушным взглядом, как поёт в высоком небе невидимый жаворонок, колышутся под ветром тяжелые волны поспевающей ржи, кивают пушистыми головками синие васильки и упоительно сладко пахнет луговыми травами ветер…

Рите вспомнилось, как неделю назад она шла по этой дороге в бабушкину деревню и радовалась – светлой, беспричинной, восторженной радостью, словно бабушка Полина  ждала их в гости…
Сегодня радоваться не получалось… И только Златику было весело, он бежал вприпрыжку, по-щенячьи звонко взлаивая. Это он так радовался – мягкой дороге, свежему ветру, просторному небу… и хозяйкам, которые шли рядом с ним, и щенок чувствовал себя в безопасности.

Златик катился по дороге рыжим лохматым шариком, встряхивая длинными ушами и смешно разбрасывая в стороны лапы. – И как это у него получается? Цирковой номер! – усмехнулась Рита и неожиданно для себя сказала:
- Больше никогда сюда не приедем, и по дороге никогда не пройдём. По ней бабушка…- голос у Риты дрогнул, и она замолчала.
- Не зарекайся. Приедем когда-нибудь, это же бабушкина родная деревня, бабушкина память, - сказала Лидия Степановна, чтобы её утешить. Она была согласна с дочерью. Никогда им не бывать больше в Выкопани. Не к кому ехать. Никому не нужны.

Рита вдруг заплакала, как маленькая, отворачиваясь и шмыгая носом, роняя в тёплую дорожную пыль ручьём хлынувшие слёзы. Златик вертелся у неё под ногами и просился на руки, задрав лохматую головёнку и заглядывая Рите в глаза – он умел утешать. Рита подхватила щенка на руки, прижала к себе, уткнулась лицом в пуховую шерсть – и ей стало легче…
 
Златика не стало в том же году. Он угас за три недели. Рита возила его по врачам и клиникам, но врачи качали головами и ничем его не лечили, выписывая только витамины. Рита кормила щенка витаминами, предлагала его любимую еду, но Златик отказывался есть… Всё было напрасно.

В свою последнюю ночь Златик не мог спать, просился то на диван, то на руки, то с рук… Требовательно скрёб лапой балконную дверь… В доме никто уже не спал… Утром щенку стало легче и он наконец угомонился, уснув на ковре в странной позе: вытянув лапы и откинув голову. Когда Рита его окликнула, Златик не отозвался: он уже не дышал.
 
А тогда, в жёлтом солнечном июле, он весело бежал по дороге, радуясь, что скоро будет дома. Рита шла и вспоминала, как когда-то давно она шла по этой дороге с Полиной. Так же синели васильки среди пшеничных колосьев, и ветер приносил аромат цветов и пряных, запашистых трав - мяты, душицы, чабреца и полыни. И синими васильками светились бабушкины глаза. А впереди уже виднелись крыши домов, и бабушка прибавила шаг, торопясь в родную деревню…

Там, в деревне, прошло бабушкино детство – коротенькое и не очень счастливое, но всё-таки – детство. В которое никому нельзя вернуться. А бабушка сейчас – возвращалась! Оттого и цвели васильками её глаза… Полина с девятилетней Ритой шла к своей сестре Христине, с которой они – две девчонки-погодки – играли когда-то в дочки-матери, пололи в огороде грядки, копали вкусно-рассыпчатую картошку и лазали в барский сад за яблоками…

Сада давно нет – сожгли на дрова в холодную и голодную зиму 1942 года. От него остался десяток старых одичалых яблонь с почерневшими стволами. А когда-то это был большой чудесный сад… Полина всю дорогу рассказывала Рите про сад, про деревню и про то, как они жили с матерью и сёстрами. Она говорила о хорошем и не вспоминала о плохом. Наверное, так и надо рассказывать. О сестре Полина говорила с такой любовью, что Рита, ещё не зная Христину, полюбила её всем сердцем. И бабушкину деревню полюбила.
Рита шла и вспоминала... Уже на подходе к деревне они с Полиной увидели высокую худую старуху, спешившую им навстречу. У старухи были бабушкины глаза – синие-синие, как два озера. Они обнялись и расцеловались с бабушкой, и Христина вдруг заплакала. Рита смотрела испуганно, дёргала Тину за фартук и просила: «Не плачь, не надо. Мы же приехали, у нас всё хорошо, и у тебя будет хорошо, я тебе помогать буду…»
- Что ж ты ревёшь, дурёха! Ты погляди, какую я тебе помощницу привезла! Теперь пойдёт дело… - смеялась Полина. – Радоваться надо, в кои-то веки свиделись мы с тобой, Тинка!
- От радости плачу, что тебя вот – вижу. А внучка-то как с тебя срисована, глаза только другие… Ты глянь, они разные у ней! Вот чудеса-то…Чьи глаза-то у тебя? – приступала Тина к Рите, и та робко ответила: «Папиной мамы».
 
Рита представила, как бабушка идёт вместе с ними, как вьётся вокруг неё Златик, который так соскучился по бабушке, что не знал, куда себя деть от своей безмерной собачьей радости.
- Ба, что нам теперь делать? Нас Тина выгнала, - сказала Рита бабушке. Но та лишь махнула рукой:
Да и бог с ним, что выгнала. Ты не плачь. Всё пройдёт. Поезжайте домой. Что у вас, дома своего нет? Что вам, жить негде? На поезд сядете – и домой… Дома-то как хорошо!
- Ты приходи, - попросила бабушку Рита. – Мы по тебе скучаем, а Златик, как гулять идём, к бабушкам на улице со всех ног бросается, думает, что это ты. Подбежит, взглянет в лицо – и плетётся назад... Люди над ним смеются – обознался! А Златику не смешно, он тебя всё ищет, думает – вдруг найдёт? - говорила Рита бабушке.

Но Полины уже не было – исчезла, растворилась в синих звёздочках васильков, в солнечно-жёлтых колосьях, в голубом высоком небе….
- Ладно, ба, как скажешь. Поедем домой, - прошептала Рита и посмотрела в небо, с которого – она знала – незримая, смотрит на них Полина.
В Выкопань они больше не ездили.
 
============== Не до вас
Христина умерла через три года, дожив до семидесяти пяти лет. На похороны Лиду с Ритой не позвали. Дом поделили между собой дети Христины, не вспомнив о двоюродной сестре, на деньги которой был куплен дом.
Это случилось весной. А в июне им позвонила Томка, и долго и обстоятельно рассказывала про то, как они делили дом и как Алька с Колькой её обделили.

- Себе на двоих горницу взяли, а мне закуток у двери, где стол-то с лавками стоял, помнишь? Там повернуться негде, не то что жить… Это, говорят, твоё, а печка на всех, и выгородка за печкой тоже всехняя, –  тарахтела Томка. – А Колька дом купил, напротив, нашему-то не чета! Одна стенка прелая, а остальные ничего, крепкие! Колька говорит, лес купит, подправит – стену-то. И где ж он столько денег взял?
- А свою-то треть, материного-то дома, Альке подарил! А нам с дочкой фигу показал. Вот и считай… Вся изба теперь её, а нам с Настей на голых лавках спать! Они, лавки-то, узкие, матрас на них не положишь, постель не постелешь… Жестко спать-то! Настя мне – мам, зачем они так сделали?  А я ей и говорю – чтобы мы не ездили, чтобы носа не казали в Выкопань. Алька-то, стерва, замок на свою дверь навесила, чтобы, значит, не лазили на чужую-то половину, - плакалась Томка.

- А что ж не позвонили-то, на похороны не позвали, мы бы приехали, – перебила её Лида, но Томка досадливо отмахнулась:
- Да не до того было! Не до вас. Дом делили, говорю же тебе…
О том, что Лида с Полиной дали Христине денег на покупку дома, Томка предпочла забыть. Тина божилась сестре – вернуть всё до копеечки, да где ж ей было долги отдавать, с тремя детьми…
- Да не отдавай, не надо. Ты мне сестра всё ж-таки, - сказала ей Полина. Я может, когда приеду к тебе, поживу. Пустишь, не выгонишь?..
 
=============== Навсегда
…Дорога убегала рыжей лентой в горизонт, вокруг зеленели поля, в высоком небе пели жаворонки. Дорога уводила их навсегда – от деревни, которую Рита считала бабушкиной, несмотря на то, что Полина покинула родительский «гостеприимный» кров пятнадцатилетней и приехала к сестре «погостить» уже после войны (к отцу поехать не осмелилась, да он и не звал). От Христины, которую Рита привыкла считать своей, и которой она, как выяснилось, не нужна. От избы, пахнущей сладким запахом старого дерева и чем-то молочным – таким невыразимо приятным, таким дорогим и родным, неотделимым от бабушки (за занавеской, в выгородке у печи, которая служила кухней, висели марлевые мешочки с творогом, сыворотка мерно капала в миску, и так хорошо было засыпать под эту кисловато-вкусную, пахнущую уютом и покоем капель…)

Наверное, это и было счастье - эфемерно-неуловимое, пахнущее парным молоком и свежей соломой, которую Тина стелила корове, чтобы ей было мягко спать... И теперь они уходили навсегда – от этого счастья, от этого дома, в котором им не было места, в котором их не хотели. Не любили. Выгнали. Никогда они не приедут, не пройдут по тропинкам, которые помнят бабушкины неутомимые ноги, не окунутся в Пескариху, которая помнит бабушкины песни и журчит-поёт их до сих пор – закрой глаза и услышишь:
«Уж солнце закатилось,


Оценка произведения:
Разное: Подать жалобу
Реклама
Реклама