Главная страница
Новости
Дуэли
Голосования
Партнеры
Помощь сайту
О сайте
Регистрация
Вход
Проверка слова
www.gramota.ru
Словарик. Опыт. Б. Часть 3. (страница 1 из 2)
Тип: Проза
Раздел: По жанрам
Тематика: Повесть
Автор: Андрей Воронкевич
Расширенная оценка: 8.1
Баллы: 6
Читатели: 23
Внесено на сайт: 14:12 17.10.2017
Действия:

Предисловие:
«Возможно ли, что в мире ином можно быть счастливее, чем в этом мире весной?»
                                                     А.К.Толстой, из частного письма

Словарик. Опыт. Б. Часть 3.

  Борзеть.  «Была команда – борзеть!» - такой клич раздавался иногда по казарме после ужина. Ничего особенного не происходило, просто мы, к тому времени уже «шнурки», прохаживались по коридору, заглядывали в умывалку и бытовку, слегка задирали «салаг» -  мы уже были не самыми младшими, нам в затылок дышал очередной весенний призыв. Нервы всё-таки время от времени нуждались в разрядке, когда утомлялись от вечных построений, пристального внимания сержантов – да мало ли от чего они утомлялись у собранных вместе молодых ребят, имевших слишком немного возможностей остаться наедине с собой. Правда, могу утверждать, никаких прямых издевательств не было. «Ни я никому сапоги не чистил, ни мне потом никто!» - мог с чистой совестью утверждать я на «гражданке». Только нервы-то были не только у нас, но и у более, так сказать, «молодых», моложе аж на целых полгода!..
  И вот однажды, в четверг, когда почти весь личный состав был на киносеансе в клубе (у нас и по четвергам показывали кино, а не только по субботам и воскресеньям), случилась эта история.
  По каким-то своим личным причинам в казарме оставалось человек пять нашего, московского призыва, и в наличии был ещё Славка Колмаков, как раз «салага». «Рыжая лошадь», как мы его прозвали. Он действительно был огненно рыж и веснушчат и при этом отменно некрасив, даже почти уродлив. Кроме того, он любил огрызаться, а говорил при этом неразборчиво, но грубо. Короче говоря, крайне несимпатичный был парень…
  Очень мне не хочется вспоминать эту историю. Очень я сам в ней выгляжу непрезентабельно. Отвращение к себе испытываю, когда эта история всплывает в памяти. Но – из песни, а уж тем более из биографии, слов не выкинешь. «И с отвращением читая жизнь  мою»… Это ведь когда ещё сказано! И кем!
  В общем, дело было так. В процессе борзения и шастанья по казарме мы наткнулись и на этого Славку. Он возился в бытовке со своей «парадкой» - в увольнение, видать, намылился, наверное, впервые в своей армейской жизни.
  - Лычки к погонам пришиваешь? – съехидничал Толик Макухин. Ну, сержантские лычки пришивали к своим погонам в большой тайне только уже перед дембильским фотографированием, и, конечно, далеко не все, а только самые отпетые.
  Славка, как и следовало ожидать, огрызнулся, и, разумеется, неразборчиво, но, как всегда, явно грубо. Вообще говоря, трудновато выражаться разборчиво, когда вокруг тебя столпилось пятеро «шнурков», объединённых не только призывом, но и местом жительства. Все, как на подбор, из Москвы (Славка был «с Перми»), все, сволочи, образованные (Славка был один из немногих у нас с восьмилеткой), все как бы чуть-чуть выпившие, подзаведённые собственным борзением.
  - Ах, ты, рыжая лошадь! – Уже заорал Макуха и толкнул Славку.
  - Была команда – борзеть! – Подхватил Олег Бураковский.
  А я, мучительно желая унизить и растоптать эту молодую гниду, суетился, тем не менее, рядом, приговаривая:
  - Смотрите, чтобы следов не осталось, а то заложит!..
  Ах, как это тошно и стыдно вспоминать!.. В общем, Славка вырвался из нашего кружка и побежал куда-то. Мы нагнали его, и Макуха несколько раз ударил Славку в живот через подушку. Больше, кажется, ничего и не было. По крайней мере, мне так показалось. Славке-то, наверное, казалось по-другому: ещё почти полтора года существовать в качестве постоянно оскорбляемого субъекта. Моральное-то давление посильнее физического. Мне рассказывали, например, что и зеки, желая «опустить» кого-нибудь, совсем не обязательно того насилуют или даже просто избивают. Просто – делают ему какую-нибудь отъявленную пакость, а потом держат в страхе перед повторением подобного…
  После отбоя я, как почти всегда, сидел в канцелярии штаба, вникая в очередной силлогизм Гегеля. Постучавшись, в дверь просунул голову Хоянян – наш тогдашний каптёр, из призыва, на год старше нашего.
  - Пойдём, - сказал он почти шёпотом. - Тебя там ждут…
  Я  поплёлся за ним в бытовку. Честное слово, до сих пор страшновато вспоминать мои тогдашние ощущения. И «ватные ноги» не то, и как бы опущенный желудок – не совсем то, и внутренняя дрожь – всё не подходит до конца…
В бытовке было несколько человек «стариков», Славка Колмаков и Юрка Якунин, уходивший следующей весной. Увидев его, я слегка приободрился: Якунин служил в одном расчёте со мной, и первые полгода мы вместе курили, посылали курсантов за пирожками, ну и разъёмы время от времени втыкали куда надо… В общем, несли службу. По учебному расписанию в наш расчёт полагалось, помимо лейтенанта и прапорщика, только двое солдат (по боевому, кажется, восемь), так что мы с Юркой не то чтобы сдружились, но – сблизились. Всё-таки часов по восемь в сутки нос к носу…
  Юрка, однако, моих надежд не оправдал. Именно он первым подошёл ко мне – близко, совсем близко! – и тихо спросил:
  -  Старикуешь, значит? Не рано?  - И взмахнул рукой, как будто бы хотел ударить, а на самом деле просто завёл её себе за ухо. Чего мне стоило не зажмуриться при этом и не отшатнуться, ведает один Бог.
  - Славка, дай ему в морду, мы разрешаем! – Высказался Серёга Игнатенко (этакий неформальный лидер призыва) и подвёл Колмакова ко мне. Тот пробурчал что-то, из чего я понял, что он бить не станет.
Серёга повернулся ко мне, я успел краем глаза заметить, как Хоянян поворачивает выключатель, и в темноте ощутил два или три очень несильных удара в живот. Свет зажёгся снова.
  - Всё понял? – Спросил Игнатенко. Я сглотнул.
  - Ну, тогда иди…
  На следующее утро я выяснил, что в бытовку вызывались по одному все участники того инцидента, потому что Колмаков по первоначальной злобе назвал старикам всех, и со всеми проводили подобную процедуру. Мы тут же, в умывалке, где вместе курили и обсуждали это, решили: Колмакову ни в коем случае не мстить за заклад. Не помню вот, извинился я перед ним или нет. Даже если пытался, вряд ли мне удалось получить от него внятный ответ. Как я уже упоминал не раз, он говорил крайне неразборчиво.
С Колмаковым я потом почти и не общался (он служил в другой группе), а Серёге Игнатенко, который вообще-то был парнем симпатичным, настоятельно советовал поступать на психолога. Не знаю, уговорил ли – вообще-то он был из сельских механизаторов.
 
  Брезгливость. Армия обостряет и убыстряет жизнь. Может быть, в этом и состоит её главное качество. Уже через неделю службы понимаешь, например, что на соседней койке справа – новый и настоящий друг, зато на койке слева – сволочь и гнида. И все два года эти первичные определения только уточняются. На «гражданке» такое понимание окружающих происходит гораздо медленнее. Обычно требуются месяцы, а бывает даже, и годы, чтобы разобраться, кто есть кто.
  Так вот, о брезгливости. Ну, с брезгливостью физической мне всё было ясно и раньше. Я, например, всегда с трудом переносил всякие неприятные запахи. Просто иногда тошнило. Много позже прочитал где-то, что восприимчивость к запахам  - показатель повышенных способностей. (Ну, конечно, порадовался за себя)
  В армии к этому добавлялось только одно. От запаха, даже если он тошнотворен, там, как правило, было некуда деться. Я уже упоминал запах оружейной смазки. Гораздо сильнее действовали запахи на кухне, особенно когда ты находишься в наряде «на чашках», то есть вместе с напарником моешь миски, бачки и половники, а объедки сливаешь в большие мусорные баки, которые потом, по мере наполнения, выносишь, вдвоём же (одному не поднять), во двор – на корм свиньям. Вот эти мусорные баки воняли отменно. Особенно летом. Они даже перешибали запах хлорки, которая была забодяжена в одной из трёх ванн с очень горячей водой – для дезинфекции. В остальных двух в воде была растворена сухая горчица. Она хорошо отъёдала жир, зато и вода довольно быстро становилась грязной и тоже вонючей.
  Благоухал, конечно, и сортир. Долгое время у нас в связи с ремонтом было только три очка на почти сто человек и один (для смеха?) писсуар – второй был безнадёжно засорён. По утрам в уборной и соседней умывалке витал мощнейший запах аммиака, проще говоря – молодой, настоявшейся в организме за ночь, мочи. Кстати, чистка этих самых очков особо неприятных ощущений не добавляла: она происходила или днём или вечером после отбоя, если случалось отрабатывать наряд. В это время в уборной было тихо, пустынно и неторопливо. И пахло уже совсем не так резко, как по утрам.
  В общем, служба качественно ничего не добавила к тому пониманию физической брезгливости, которая у меня уже сложилась. Разве что количественно, да и то… В армии всё-таки очень следят за чистотой и, соответственно, борются с неприятными запахами. Ну а мастика, которой натирали полы, тот же асидол – они пахли даже бодряще. Равно как и стирка формы в душевой, и глажка её потом в бытовке, и раннее летнее утро на зарядке, и «жердёлы» - мелкие сладкие абрикосы, в огромном количестве вызревавшие по сторонам главной аллеи…
  А вот брезгливость моральная… По-моему, я только в армии и осознал это понятие. Раньше не приходилось жить с кем-то буквально нос к носу. Если человек бывал мне не симпатичен, я просто его избегал. Здесь это было затруднительно. Вообще довольно быстро стало понятно, что невозможность уединения очень угнетает психику. Когда я работал в штабе и у меня был ключ от канцелярии, я почти каждый вечер кайфовал в ней один, почитывая или пописывая что-нибудь. Так мне это одиночество нравилось, что я частенько засиживался и после отбоя. Потом отсыпался в воскресенье…
Но, кроме этих часов, я всегда был не один. Даже пресловутые очки не были огорожены ничем. Сидишь ты орлом, а мимо тебя туда-сюда ходят люди. Например, хотя бы к писсуару. Они, в общем-то, не обращают на тебя внимание, но всё-таки, всё-таки…
  А спать приходится рядышком с кем попало. Моего кореша, с которым я сдружился ещё в «карантине», услали на курсы поваров. Рядом спали люди разные. К большинству из них я был, в общем, безразличен, но некоторые выделялись.
  Например, Саша Гусев (начну с него). Месяца через три после призыва нас послали в оцепление на стадион. Местные хоккеисты сражались со столичными.
  - Вы должны хватать, рвать, валить! Милиция будет подбирать! – рявкнул на инструктаже начальник гарнизона.
   Имелись в виду хулиганы из болельщиков. Ничего такого страшного не происходило, и мы потихоньку начали бегать в буфет – там продавались маленькие, но очень вкусные шашлычки за 50 копеек. И вот Витя Синяшин (тот самый) подошёл к нам со своей палочкой, аккуратно снял с неё два кусочка жира и уже совсем было приготовился насладиться тремя кусочками мяса, остававшимися на палочке, как к нему подскочил Гусев.
  - Извини! – сказал он, одним махом снял все три кусочка и отправил их себе в рот. Витя Синяшин обалдело посмотрел на него. Мы, присутствовавшие, тоже не поняли. Вообще мы в армии не голодали, пища была грубая, но достаточно обильная, однако 50 копеек для солдата, который получает в месяц три рубля восемьдесят копеек да ещё, может, в письме от матери рубля три, были суммой значительной. Гусев же, прожевав шашлык, молча и резво отправился обратно в оцепление. Я забыл сказать, что он был красивый парень: высокий, черноволосый. И старше почти всех нас: он уже кончил техникум… Мы ничего ему не сделали, просто стали обходить стороной. А совсем скоро выяснилось, что у него жутко воняют ноги. Ну, грибок побывал почти у всех (у меня, кстати, не было), но так, как развонялся Гусев, не вонял никто. Тогда впервые у меня в мозгу мелькнула какая-то тень мысли о существующей объективной связи между его вонючими ногами и малопристойным поведением. Потом эта мысль развилась и укрепилась. Что, дескать, первично: неопрятность физическая или неопрятность моральная. Так до сего дня и не определил…
  Всё это были цветочки. Месяца через два мы впервые заступили в караул по училищу. И один из постов, который как раз достался Гусеву, был на вышке. Натуральной вышке, с которой обозревался весь учебно-технический комплекс: гаражи со спецтехникой, пожарная часть, так называемый «оголовок» -  шахта с учебной ракетой, вообще все постройки, предназначенные для учебного процесса. Собственно, вышка  нависала над плацом, на котором, в частности, происходили все утренние построения и вечерние разводы нарядов. Она была – психологически – как бы в безлюдной степи. Это ощущение усугублялось ночью, когда часовой оставался на вышке один на весь учебно-технический комплекс. А в Ростове, надо сказать, довольно противные зимы: малоснежные и ветреные. В общем, стоять на вышке зимой было, конечно, не очень приятно, хотя часовому и выдавался тулуп поверх шинели. Неприятно, но, разумеется, совершенно не смертельно. Я, например, когда попадал на этот пост, начинал вспоминать вслух «Евгения Онегина» (когда-то в школе я на спор выучил его наизусть целиком) Кажется, на два часа до приходы смены мне хватало четырёх глав.
  Гусев же начал с того, что поздно вечером позвонил с вышки в караул (там был проведён местный телефон) и сообщил:
  - Я пьяный, смените меня с поста!
  Дескать, он выпил флакон утаённого одеколона для сугрева!
  Начкар, разводящий, свободная смена – мы все побежали туда, конечно, немедленно. У Гусева, между прочим, было два рожка, по тридцать патронов каждый, один был просто присоединён к автомату. Стрелять, стало быть, он мог начать немедленно… Что уж думал начальник караула капитан Обухов про вооружённого пьяного солдата – это я смог слегка оценить только значительно позже, когда стал старше и когда самому уже приходилось отвечать за других людей, только бежал он, помню, впереди всех. Стрелять, однако, Гусев не стал, легко слез нам навстречу, и тут выяснилось, что он совершенно трезв! Просто не захотелось ему торчать два часа зимней ветреной ночью, мёрзнуть не захотелось, хотя, повторяю, это было противно, но отнюдь не смертельно. Конечно, его тут же сменили на посту, отняли автомат, выпроводили из караула и больше никогда в караул не назначали. Кажется, с ним даже беседовал по этому поводу майор Искра, начальник нашей санчасти.
  Гусева стали посылать в наряд на кухню. После первого же раза он что-то съел (ходили разные версии – тухлая капуста, просто пурген) и добился обильного поноса. В армии очень боятся вспышки дизентерии, поэтому медики дали Гусеву на год освобождение от кухни.
  Ну что ж! Он сам выбрал свою судьбу и стал вечным дневальным, получив из рук сержанта гильзу, чтобы снимать стружку с очков. Когда он дочищал последнее, первое опять уже требовало чистки. А за три месяца до дембиля он был пойман на элементарном воровстве. Пришлось тогда нам, четырём доверявшим друг другу «старикам», подежурить пару ночей, чтобы поймать за руку вора, который лазил по тумбочкам и карманам уже с месяц. (Очень это противно, сами понимаете, когда каждую ночь то у того, то у другого пропадают деньги: рубль, два, от силы три; у меня, впрочем, пропали дешёвенькие часы) Гусева мы поймали, сильно не били, чтобы не отвечать ещё за этого гада, но из сортира уже не выпускали, хотя было и стыдно перед «молодыми». Деньги он, кстати, всем вернул (помнил ведь всех!), получив перевод из дома. Часы мне вернул тоже.
  Кстати, когда нас загрузили

Послесловие:
Продолжение следует.

Оценка произведения:
Разное:
Подать жалобу