Проверка слова
www.gramota.ru
Минеев (страница 1 из 4)
Тип: Проза
Раздел: По жанрам
Тематика: Рассказ
Автор: Магдалина Гросс
Баллы: 14
Читатели: 35
Внесено на сайт: 18:30 16.12.2017
Действия:

Минеев

- Минеев! Минеев, ты меня слышишь?
Минеев  оторвал взгляд от мокрого от дождя окна и взглянул в ту сторону, откуда его звали.
- Ты опять в окно смотришь, Минеев? – больше  укоризненно, чем строго спросила Светлана Сергеевна.
Минеев вернулся в реальность под названием «урок русского языка» и стал смотреть на доску. Около доски стоял осуждённый Тришин,  и, крутя в руках мел, что-то пытался вспомнить из тех правил, что неоднократно объяснялись Светланой Сергеевной,  и которые можно было увидеть в учебниках. Однако,  судя по выражению лица Тришина, вспомнить  эти правила оказалось делом более, чем нереальным. Светлана Сергеевна стояла вполоборота к Тришину, вполоборота к классу, учащиеся которого все, как один, были в одинаковых чёрных робах с пришитыми слева белыми табличками, на коих значилась фамилия, отряд, бригада, номер статьи.
Минеев стал смотреть на Светлану Сергеевну. Она что-то говорила Тришину, который писал на доске предложения, но Минеев не слышал её слов. Он вновь и вновь смотрел   на гладкую белую шею, которая виднелась из-под воротника шёлковой блузки, и в сотый раз представил себе, как он целует Светлану Сергеевну именно в это место. От таких мыслей внутри у Минеева  сначала всё замирало, а затем в нижнюю область живота накатывала сладкая щемящая боль. Пацаны из его отряда днём мечтали получить письмецо с воли, а вечером  травили анекдоты непристойного содержания, в которых частенько фигурировали  особы женского пола.   Минеев писем не ждал, потому что девчонки на воле у него не было, а единственной женщиной, которая ждала его возвращения из колонии – была старая бабка, навестившая его за год один раз. Бабка была добрая, она бы, может, и ещё приехала, но её пенсия никак  не позволяла  часто пускаться в далёкие путешествия, поэтому Минеев себя надеждами не обольщал, а жил в колонии «как все». Он не был подлизой, не наушничал, чаще был молчалив, чем разговорчив. Держались они втроём – он, вышеупомянутый Тришин, да Беспалов, «залетевший» по наркоте. Последний был Минееву полной противоположностью – словоохотливый и нахальный. Он часто рассказывал приятелям разные байки про «кучу баб», оставшихся у него на воле и, сдабривая речь пошлыми словечками, рисовался в воображении слушателей и себя самого, этаким героем-любовником, прошедшим огонь, воду и медные трубы. Минеев слушал этот треп спокойно, зная, что никаких «баб» у Беспалова не было, зато был отчим-зверь, колотивший того по делу и без оного, да сомнительная компания, из-за которой он, Беспалов, и «спалился».
Минеев вновь посмотрел на Светлану Сергеевну.  Теперь она сидела за столом, по очереди вызывала осужденных отвечать с места, и её шея, которая вызывала приливы неизвестных ранее приятных чувств внутри у Минеева, была закрыта книгой. Он видел только глаза и волосы – тёмные и слегка волнистые. Он всегда думал, красит их Светлана Сергеевна или нет; вот и в этот раз, вместо того, чтобы посмотреть в учебник, который был бесцельно открыт на какой-то там странице, он стал гадать, природа ли одарила даму его сердца столь роскошными волосами или причёска, которая так нравилась,  надо полагать не одному только Минееву, являлась заслугой мастера из какого-нибудь дорогущего парикмахерского салона. Мысли прервал звонок. Осужденные резко встали, как по команде. Прозвучало для некоторых столь долгожданное: «Урок окончен». Осужденные забрали тетрадки. Учебники не сдавались, а складывались стопкой до следующего раза. «Бугор» построил своих одинаковых подчиненных и вывел из класса строем. Пока шли до следующего кабинета, который находился этажом ниже, Беспалов, оглянулся на Минеева, хитро сощурился и сказал: «Миней, слышь,  я такую историю вечером расскажу -  охренеешь!»

Мать Минеев помнил плохо. Отца не знал вовсе. Впрочем, один раз в их тесную комнатенку в коммуналке на окраине города, приходил небритый здоровенный мужик в засаленной кепке. Мужиков мать водила толпами (кому ж было лень – хлебнуть «на халяву»?) поэтому Минеев, которому было тогда отроду три года, не обратил бы на него внимания, сидя на своём постоянном месте – в углу грязной кухни. Однако верзила почему-то подошёл к Минееву, выудил его из угла, взял на руки и посадил на колени. Достав из кармана замурзанную конфетку, он протянул её мальчику. «Этот, что ль?» - только и услышал Минеев слова, которых по малолетству, конечно, не понял. Мать, сидя за обшарпанным столом, на котором вперемешку валялись  стаканы, ложки, грязные тарелки, куски недоеденного хлеба, громко икнув, кивнула. Затем верзила произнёс странное слово «Похо-о-о-ж!» Это протяжное, словно гудок парохода, «похо-о-о-ж» долго ещё вспоминалось Минееву. Затем в его памяти наступала какая-то чернота, а дальше Минеев помнил только, как очутился у бабушки. Матери он больше не видел, но скучал о ней несильно. Всё там же, живя у бабушки, пошёл он в школу, кое-как доучился до восьмого класса, а дальше связался с компанией, где курево, выпивка  и матерные выражения были нормой жизни. Школа постепенно стала уходить на второй, хотя какое там, на второй – на сотый! – план.  В «малолетку» Минеев попал по дурости – впрочем, большинство несовершеннолетних преступников именно так и туда и попадают.   Компания, куда он затесался, решила совершить налёт на детский садик. Якобы, там должны были оставаться деньги, которые родители принесли на организацию праздника Нового Года для своих чад. Минеев в здание садика не лазил, да его, как новенького и «непроверенного» и не взяли бы. Постоял «на шухере» минут двадцать, а новый год пришлось встречать уже в «кутузке». На суде он молчал, словно не верил, что его могут надолго посадить, но как бы то ни было, два года колонии ему дали очень даже реальных, потому что на тот момент было ему уже четырнадцать лет. Да и семья была у него из «неблагополучных» - хотя, какая там семья? Бабка да он…


Минеев долго не мог заснуть. Он лежал тихо, не ворочаясь, то открывая, то вновь закрывая глаза. Светлана Сергеевна не отпускала его мыслей. Откроет глаза – закрыть хочется. Закроет – вот она, красивая, волосы тёмные и щёки с ямочками. А как вспомнит вожделенную белоснежную шею, что видна из-под воротничка светлой блузки – внутри пожар бушует, рот сам открывается: поцеловать бы!  
Стал Минеев думать в темноте:  а что если  зайти в кабинет к ней. Ну, зайдёт, ну а дальше? Дальше мысли прерывались, потому что понимал Минеев:  пожалуй, плохо всё выйдет. Почему – да потому, что где ж это видано – осужденному малолетке учительниц взрослых целовать? Да и в школу не пройти в одиночку – либо строем водят, либо бригадир сам лично идёт с осужденным, если уж чего надо.
Летают, кружатся мысли в голове у Минеева, и вот уж кажется ему, что это не он, а нахальный Беспалов протягивает руки к его красивой Светлане Сергеевне. Что это он хочет её поцеловать, а он, Минеев, стоит, как истукан, не в силах противиться такой несправедливости. Так и не понял Минеев, заснул он или нет. И с такой же чумной головой утром проснулся и на утреннюю проверку вышел. А потом в столовую со всеми строем потопал, затем в рабочую зону, где были корпуса мастерских.
В мастерской ночной план нарисовался в голове более реально: прийти, например, с тетрадкой. Сказать, сочинение, мол, забыл отдать вовремя. Не разрешимым вопросом пока оставался только один: как попасть в школу? Это, конечно, было сложно, но уж если он всё же попадёт то там…  Там, в классе, набраться храбрости, подойти и…   Минеев весь горел желанием спрятать лицо у неё в волосах, целовать, целовать  без разбору правильно очерченный рот, милые с ямочками щёки, и обязательно то место на шее, которое вызывало особенные чувства где-то внутри. Вопрос, в который пока всё упиралось,  был только один: как попасть в школу?
А дальше… Дальше мысли приобретали более чёткие  формы, которых Минеев и стеснялся,  и боялся одновременно. Он же, в отношениях с дамами не искушенный, слышал, однако, что если женщинам что не по нраву – они могут и по щеке ударить, и сказать что-нибудь обидное. «Ну и пусть, - бормотал про себя Минеев, снимая в мастерской стружки с досок, - пусть ударит.»  Однако мысли  крутились и вертелись в голове с какой-то невообразимо быстрой скоростью, и в следующее мгновение он уже хотел, чтобы его не ударили, а поцеловали в ответ. От зашедших слишком далеко мыслей, Минеев краснел, но так как он работал в одиночку, цвета его лица никто не разглядывал. Только подошёл один раз вольнонаёмный  Малахов, которого все за глаза называли «малахольным» за стиль его речи. Разговор у Малахова всегда получался какой-то похожий на бурчание и бульканье старого котелка, висевшего над  костром. Одним словом – разобрать то, что иногда произносил Малахов, было совсем невозможно. На зоне он работал давно,  был ответственным за производственные показатели. Вот и сейчас он посмотрел на рабочее место Минеева, на гору стружек,  как всегда буркнул что-то о содержании рабочей поверхности в чистом виде…  Затем, сделав в своей толстенной тетрадке какие-то пометки, удалился неспешным шагом к другим осужденным, на рабочих местах которых так же возвышались груды из светло–жёлтых кудрявых стружек.

… В корпусе на каждом этаже были  дневальные из своих, таких же осужденных. Но чтобы пройти на территорию школы, нужно было миновать небольшие ворота, а это было сложнее: обычно там сидел в дежурных «прапор» или «старлей». Минеев долго обдумывал, как пройти мимо дежурного, но ни до чего более или мене оригинального его мозги так и не додумались. Ну, будь что будет! Минеев взял тетрадь, вышел из корпуса, подошёл к воротам и пошёл прямо к  дежурному: «Гражданин дежурный, разрешите отлучиться!» Сказал – а внутри всё застыло: вдруг не отпустит! Но дежурный, не отрываясь от газеты, лениво спросил: «Чего надо?»
Минеев сказал, как можно твёрже: «Тетрадь с сочинением забыл отдать. Разрешите пройти в школу!». И вновь похолодел внутри: а что, если дежурный сейчас потребует открыть тетрадь и увидит, что там никакого сочинения и в помине нет? Или ещё того хуже, позовёт кого-либо и даст в сопровождающие? Вообще-то дежурный должен был хотя бы для вида ощупать Минеева, дабы удостовериться, что под робой и под ремнём у него ничего опасного не имеется.  Но, видно, это был его, Минеева,  день, потому что дежурный, оглядев  стоявшего перед ним осужденного с тетрадью в руках, только и ответил: «В школу что ль? Иди».

Минеев перешагнул через железный порог ворот и прошёл, а дежурный продолжил чтение газеты, даже не представляя себе, с какой целью осужденный Минеев шёл сейчас в школу.  
Самым страшным для Минеева оказалось открыть дверь класса. Он отворил её осторожно, но руки при этом дрожали так, что свёрнутая трубочкой тетрадь упала на пол. Светлана Сергеевна сидела за столом, писала что-то. Она была в классе одна, но Минееву это придало не решительности, а скорее – наоборот – какой-то робости, которая усиливалась с каждой секундой. Он поднял упавшую тетрадь и пока нагибался к полу, понял, что противная эта дрожь выдаёт его, что называется, «с потрохами».  Однако он всё же зашёл и, действуя по заготовленному своему плану, громко произнёс: «Осужденный Минеев.  Разрешите отдать тетрадку!» Он специально говорил громко, придавая храбрости самому себе, и когда услышал слова «Положи здесь», попытался как можно чётче и ровнее подойти к столу.
… Сейчас… сейчас…  – говорил он сам себе, подходя всё ближе и ближе. Сердце его колотилось так, что, казалось, оно выскочит из – под робы. В это время Светлана Сергеевна повернулась к нему, и он, положив совершенно ненужную, пустую, тетрадь перед ней, на какой-то момент замялся...  Ещё секунда – и он  бы так и ушёл, не исполнив ни своего, долго вынашиваемого плана, ни мальчишеского порыва – того порыва, когда пятнадцатилетний паренёк испытывал вполне определенные чувства к противоположному полу. Но в этот момент Светлана Сергеевна подняла на него взгляд, и он увидел её глаза – тёплые и какие-то невыразимо доверчивые.
   Дальше всё пошло словно в замедленной съёмке. Минеев,   удивляясь тому, что он вроде смотрит на себя со стороны, но в то же время определённо действует самостоятельно, прижался губами к тому месту, куда так часто смотрел во время уроков. При этом его рука, всё ещё дрожавшая от волнения и страха, сама отодвинула волосы, закрывавшие шею, губы ощутили тепло и мягкость,  и он не в силах оторваться от нежной белой кожи, почувствовал, как в нос ему ударил какой-то необыкновенный запах то ли цветов, то ли ванили.  Секунды превратились в вечность… А затем Минеев, который  вдруг понял, что произошло что-то ужасно непоправимое, отдёрнулся и покраснел, но вместо того, чтобы убежать, застыл у стола, готовый получить по щеке. Ещё больше он испугался от мысли, что Светлана Сергеевна сейчас закричит и позовёт дежурного с этажа (он совсем не предусмотрел такого варианта!),  зажмурился и сжался внутри.
Однако ровным счётом ничего не произошло. Когда он открыл глаза, он увидел, что Светлана Сергеевна смотрела на него удивленно, и в глазах у неё было что-то такое, чего Минеев не мог понять ещё долго, вспоминая впоследствии свой поступок и эти тёмные глаза, глядевшие на него с материнской лаской. Опомнившись, Минеев сделал назад шаг, затем другой, и, отступая к двери, забормотал: «Простите, Светлана Сергеевна, я… я… нечаянно, я не хотел, я не буду больше. Простите, пожалуйста.  Пожалуйста».   Последнее «пожалуйста» было сказано совсем тихо, почти неслышно. Но  ещё больше удивился Минеев, когда Светлана Сергеевна, вдруг встала из-за своего стола, подошла к нему и, тихонько обняв его за плечи, провела рукой по стриженым белёсым волосам. А дальше, словно во сне услышал Минеев: «Ох, какой  дурачок…»

***
Вернулся он из колонии уже совсем другим: огрубевшим, но не зачерствевшим вконец. Понял, что учиться ему надо, а то пропадёт. Бабка к тому времени ещё больше постарела, но была на ногах. Планы его, касательно учёбы одобрила. Только сказала со вздохом: «Вот не бросил бы школу, сейчас гляди, хоть в каком-никаком технихуме учился. А теперь что… кто вот тебя возьмёт, да после тюрьмы-то?»
Восьмого класса Минеев тогда и правда не закончил, но не потому что «бросил», как говорила бабка, школу. Просто угодил на зону аккурат в середине учебного года. На зоне он тоже посещал школу  два года, хотя толку от этих «посещений» было мало. Вот поэтому-то свидетельство о неполном среднем образовании было у него не то, что «липовым» -  скорее «тройки», выставленные в нём, не совсем точно соответствовали его знаниям. Вернее – они совсем этим знаниям не соответствовали.
По этой самой причине о техникуме Минеев и не мечтал, учиться пошёл в «шарагу» на автослесаря. Компания была разношерстная, ребята все в основном были младше на те самые два года, что Минеев «оттрубил» на зоне. И с ними он был как там: вроде со всеми и в то же время ни с кем. Учёба давалась трудно, он кое-как сдавал на тройки экзамены. А вот в практику втянулся. Иной раз мастер его, Сан Саныч, видя, что ученик ему попался – «золотые руки» - крякнув от удовольствия, говаривал: «Ну, Лёха, головастый же ты! Мотор за две недели, как букварь изучил.


Оценка произведения:
Разное:
Подать жалобу
Обсуждение
Алексей Осидак      21:44 05.01.2018 (1)
И этот рассказ очень хорош!  
Магдалина Гросс      20:46 06.01.2018
Спасибо, Алексей! Я начала его писать в начале 2012 года, а закончила в 2015. Потом ещё концовку переделывала. И вот что получилось!
Татьяна Лаин      19:15 16.12.2017 (1)
Прекрасная проза Трогательная И Минеев мне очень понравился тем, что не огрубел, что пронес свою любовь через года и все - таки стал счастливым..
Магдалина Гросс      20:02 17.12.2017 (1)
1
Спасибо Вам, Татьяна! Да, в местах "не столь отдалённых" не все грубеют. Не сказать, что тамошние порядки кого-то исправляют, но то, что некоторые всё-таки выходят людьми - это правда! Спасибо ещё раз!
Татьяна Лаин      10:19 18.12.2017
Андрей Воронкевич      10:28 17.12.2017 (1)
Великолепное знание, понимание внехудожественной действительности и умение её достроить, допридумать до действительности художественной: "Над вымыслом слезами обольюсь". Вы захотели закончить рассказ святочно - и даже это не вызвало во мне протеста, потому что и хэппи-энд построен со вкусом. Проскальзывающие досадные стилистически и лексические щтампы восприятию не мешают.  
Магдалина Гросс      20:11 17.12.2017
Спасибо, Андрей за внимание к рассказу и за оценку! Что касается стилистических и лексических штампов - ну, я же не профессиональный писатель и даже не журналист. Как уж вышло... Радует одно: то, как Вы написали, эти штампы "не мешают восприятию". За объективную критику отдельное спасибо!
Ляман Багирова      20:37 16.12.2017 (1)
Прочитала на одном дыхании. Магдалина, БРАВО! Вы обладаете двумя, на мой взгляд, необходимыми для пишущего человека качествами: - умением все пронести через сердце и умением выразить, высказать словами пронесенное.
Очень хорошая, качественная проза. Рада близкому знакомству с Вами.
Магдалина Гросс      20:08 17.12.2017
Ляман, я тоже очень рада знакомству с Вами. То, что Вам рассказ понравился - приятно, конечно. Ведь читателю со стороны видно лучше, чем тому, кто пишет. Вот забавно получилось: Вы "на одном дыхании" прочитали то, что писалось 3 года (я начала эту историю в 2012, потом в силу обстоятельств было не до этого, вернулась уже в 2015). Конец раза три, наверное, переписывала. И теперь ещё думаю, оставить,как есть или маленечко всё-таки переделать. Пока склоняюсь оставить.
Книга автора
Дары Полигимнии 
 Автор: Николай Каменин