В таверне старой менестрель сидел,
Топил в вине усталость, гнев, обиду.
"Ах если б рыцарем родиться я сумел,
Я бы мечом ответ всем нынче выдал.
Я б целый мир поверг к своим ногам,
Забыл навек о лютне ненавистной,
Возмездье высшее принёс своим врагам
За яд ухмылки, униженье в мыслях."
И голову склонив на старый стол,
В хмельной обиде дремлет бард несчастный,
Сжав кулаки, с презрением на пол
Отбросив лютню, как палач пред казнью.
В пустыне знойной рыцарь умирал,
Кровавый меч сжимал с улыбкой странной.
"За чью-то славу жизнь свою отдал,
Но как по мне обмен совсем не равный.
Да, с ранних лет держать учили меч
И честь не уронить средь предков славных,
Душа ж хотела с трепетом беречь
Рассвета миг и моря шепот плавный.
Хотел так петь, а вышло всё вот так...
Хотел струны будить усталый голос.
Но всё не в рифму, не в узор, не в такт.
Жизнь в мельтешеньи вечных алых полос."
Застывшим взором в звёздный хоровод
Глядел он долго на пороге смертном
И ворожил над ним небесный свод,
И путал нити, плёл узор заветный.
Вот вздрогнул рыцарь, голову поднял,
В истёртый стол вонзил шальные очи.
Пустыни нет. От раны след пропал.
А в окна льет дыханье летней ночи.
В таверне старой менестрель играл,
Он тешил душу голосом и сказкой.
По струнам пальцами так трепетно порхал
И лютня отвечала этим ласкам. |
