Mi Buenos Aires querido (страница 1 из 3)
Тип: Произведение
Раздел: По жанрам
Тематика: Повесть
Автор:
Оценка редколлегии: 9
Баллы: 4
Читатели: 59
Внесено на сайт:
Действия:

Предисловие:


Бисексуальная история в духе Кортасара, в красно-черных тонах и под музыку танго...


Mi Buenos Aires querido

В восьмидесятых, которые теперь, по прошествии времени, кажутся бесшабашными и сумасбродными, я оказался вновь в далекой Аргентине. Это были гастроли нашего Большого балета в театре Колон, и я, молодой бойкий переводчик, благодаря дружбе с аргентинским импресарио, уже в третий раз попал в выездную обойму.
В первую же поездку, еще два года назад, мне довелось познакомиться в театре с гардеробщиком. В перерывах между рутинной работой на сцене и за кулисами, интервью, пресс-конференциями, когда невозможно было удрать из театра (что, ко всему, очень не поощрялось начальством), я слонялся по закоулкам этой многоэтажной громадины – культурного эпицентра Буэнос-Айреса.
У выхода всегда сидел гардеробщик – не знаю, зачем. В Аргентине стояла почти тридцатиградусная зима. Днем столица плавилась, красное потное солнце роняло раскаленные капли на мостовые, плотный воздух истерически дрожал над асфальтом. Вечером же прохладный бриз выдувал из домов и офисов разморенных портеньос(1) в бары и рестораны. Элита устремлялась в театры. Да, пару десятков кейсов и даже один зонтик сдавали в гардероб. Их вежливо принимал пожилой, в очках с роговой оправой, с неровной сединой и кривыми подагрическими пальцами, хромой грузный человек. Одет он был не как истый портеньо в январскую духоту – блекло-желтую рубаху, небрежно заправленную в черные брюки, – а с неким изыском, где-то неожиданным для его возраста. Модная в те времена сорочка с голубыми «огурцами» и удлиненным воротником, на шее ситцевый платок в черно-белый горошек, джинсы. И было в его лице нечто неуловимо славянское.
Однажды он окликнул меня по-русски, мы познакомились. Виктор неохотно рассказывал о себе, но было понятно, что это эмигрант ох-хо-хо какой давней волны. По-русски он говорил медленно, подбирая слова, иногда вставлял мутантов с испанскими корнями и русскими окончаниями. С аргентинской легкостью мы на третьей минуте перешли на «ты». Портеньос считают, что если младший упорно «выкает», то хочет подчеркнуть разницу в возрасте. А старыми себя считать здесь любят немногие.
Несколько раз я задерживался поболтать. Он рассказывал о театре и давал практические советы, куда сходить в городе, когда удастся оторваться от труппы и особенно от наших «серых лошадок» в штатском. Когда никто не слышал, я рассказывал ему о нашем застойном житье-бытье. Он опускал глаза и замирал. И никогда не задавал вопросов.
Во второй приезд я привез Виктору в подарок бутылку водки. Он был счастлив до слез, вслух читал этикетку и поглаживал на ней гостиницу «Москва». А в выходной свозил меня в Ла-Боку – старый портовый район с мощеными улочками и легендарными тангериями.
Заведение едва открылось после сьесты, мы пили пиво и смотрели на парочку не проснувшихся еще танцоров, чье ленивое неаккуратное танго больше напоминало репетицию. Именно тогда я впервые услышал вживую песню Карлоса Гарделя и щемящие, цепляющие стоны неразделенной любви бандонеонов:
Mi Buenos Aires querido
cuando yo te vuelva a ver,
no habrá más penas ni olvido. …(2)
И по выходе, торопясь успеть на корпоративный банкет в гостинице и сказать невинное «здрастье» нашим людям в штатском, я уже напевал по дороге запомнившееся с первого раза:
El farolito de la calle en que nací
fue centinela de mis promesas de amor,
bajo su quieta lucecita yo la vi
a mi pebeta luminosa como un sol (3).
И вот теперь в третий раз я ступил, а вернее, вывалился без сил из самолета после 22-часового перелета, на благословенную землю пампасов, гаучо и танго. Едва устроившись в гостинице, направляюсь в театр Колон по уже хорошо знакомой и почти родной авениде 16 Июля и напеваю Mi Buenos Aires querido… А мимо чадят такси и автобусы, полные хронопов, фамов и надеек (4).
Виктор, оказывается, уже не работает, его отправили на пенсию. А я пластинки ему привез… Но на третий день гастролей он явился, прихрамывая сильнее прежнего, нашел меня в гримерной примы, где я переводил ее очередные жалобы на «невыносимость» бытия в номере люкс пятизвездочного отеля, чьи окна, к несчастью, выходили в скучный парк, а не на веселый фонтан в бассейне, и т.п. Опытный седовласый импресарио терпеливо кивал, пытаясь шутить. Я выкручивался с переводом, старательно копируя интонации патрона. Виктор учтиво потоптался и, когда мы остались одни, наконец, спросил, куда бы я хотел съездить в выходной.
А я приехал в этот раз не то чтобы с вдребезги разбитым сердцем, но с осколком мерзкого свинца, уж точно. Накануне по-дурацки, почти по-латиноамерикански закончился мой «кровавый» роман. Человек, к которому я был неравнодушен и с которым строил планы на близкое и далекое будущее, перед самым отъездом объявил о своей предстоящей свадьбе. Особенно меня раздражало и задевало, что «девочка была не просто из хорошей семьи», но дочкой известного кинорежиссера, и мой друг приносил наши отношения в жертву меркантильным интересам. Его волновало положение в обществе, социальный статус, что скажут родственники и коллеги… Он боялся не вписаться, выпасть из привычного круга. Мажор! Я сознавал пошлый мелодраматизм ситуации и бесился от бессилия что-либо изменить. При этом он предлагал иногда тайком встречаться, но не сейчас, мол, пусть утихнут слухи и улягутся подозрения, пусть этот душный мирок примет его в новом качестве, пусть пыль осядет… Тьфу. Впервые в жизни я хлопнул дверью.
Эту свою неудачную историю любви я вылил фонтаном на Виктора, как больной, ищущий спасения от гипертонического криза в кровопускании. Он был замечательным слушателем – молчаливым, понимающим, не перебивающим неуместными вопросами и не дающим глупых советов. Лишь изредка кивал в знак сопереживания или отводил задумчивые глаза, окунаясь в свой загадочный личный опыт. Виктор стал для меня тем воображаемым мудрым отцом, которому я посмел открыться, как никогда не позволял себе быть откровенным с отцом родным.
Чтобы отрешиться от этой истории, как от дурного сна, еще в самолете я погрузился в томик Кортасара, и теперь шальная мысль вербализовалась сама собой.
– Виктор, вот ты наверняка читал «Выигрыши» у Кортасара…
– Что-то таких не припомню.
– Ну, это в нашем переводе. Постой…, кажется, Los Premios в оригинале.
– А-а-а, Los Premios, ну конечно, – он похлопал меня по плечу.
– Так вот, во время событий, если помнишь, корабль долго стоит на Ла-Плате, неподалеку от берега, огни Буэнос-Айреса видны. Ты не представляешь, где то место?
– Знаю. Ты хотел бы туда съездить? Перфектно, поедем.
В выходной мы встретились в центре. Своей машины у Виктора не было. На субте(5) мы доехали до конечной станции. Оказалось, что не только из экономии. Пробки в Буэносе уже тогда напоминали нынешние московские, причем каждая четвертая машина была черно-желтой бричкой марки Falcon. В пригороде Виктор взял такси, и мы потянулись через заторы в пампу.
Мелькали высокие заборы кантрис – утопающих в свежеполитой субтропической зелени скоплений загородных домов городского среднего класса. Иногда в расщелинах этих изумрудных холмов вспыхивали зеркальные осколки Ла-Платы – мутной пресной реки, наплевавшей на законы физической географии и разлившейся в бескрайний эстуарий. К сожалению, даже в жару в районе мегаполиса никто не купался, потому что Ла-Плата давно превратилась в сточную канаву Аргентины, куда полноводные Парана и Уругвай несли химикаты с полей и промышленные отходы. Большинство портеньос отдыхало в курортном Мар-дель-Плата на океаническом берегу или в уругвайском Пунта-дель-Эсте. Народец со счетами в банке предпочитал отлетать на бразильские копакабаны, Карибы или на историческую родину – в Европу. Страна эмигрантов, где даже родившиеся здесь, под Южным Крестом, поколения чувствовали временность своего положения и мечтали оказаться в Севилье или Неаполе, да хоть в горной деревеньке с маслинами, лишь бы под лапой Большой Медведицы. В разговорах часто так и сквозила временность их пребывания здесь. Будто когда-нибудь они вернутся на родину. Так, за рассказом Виктора, мы и добирались до местечка на пустынном крутом берегу, пока он не сказал таксисту, многозначительно глядя на меня: «Здесь!»
Парило. Подернутое белесой дымкой солнце ошметками сусального золота рассыпалось по воде. Вдали скользила длинная трудолюбивая баржа, а вокруг нее мелькали белыми парусами стайки яхт. Виктор снял шейный платок и стал тяжело спускаться по ступенькам пологого склона, поросшего кустарником с маслянистыми листьями. Мы вышли к маленькому ресторанчику с выносными стульями под пестрым тентом. Нестерпимо захотелось пива. Хозяин за стойкой дружески, как с неслучайным клиентом, поздоровался с моим спутником.
– А откуда ты знаешь это место, Виктор?
– Не могу похвастать, что был на короткой ноге с Кортасаром, но все же крутились мы с Хулио по молодости в одном мирке.
– Так ты был знаком с самим Кортасаром?!
– Да, представь, мой юный друг, именно в этом ресторане мы сидели в компании за одним столом.
– И это он сказал тебе, что «Малькольм» стоял здесь? – как наивен я был.
– Хулио очень не любил разговоров о том, что правда в его текстах, а что вымысел. Да и был ли «Малькольм»? – он хитровато улыбнулся.
Худощавый черноглазый юноша-гарсон плавно поставил на стол пару холодных бокалов. Клетчатая рубашка, точеный сицилийский профиль, обгрызенные ногти – вылитый Фелипе из «Выигрышей». Я было начинал чувствовать себя Раулем, провожая его смелым взглядом, но Виктор, усмехнувшись, отвлек меня и повел рассказом далеко, очень далеко, так что я даже не взглянул на Фелипе, когда тот подносил жареный арахис.
– Эх, сейчас бы волжскую тараньку!.. – протянул Виктор с мечтательным видом, но быстро переменил тему. – Видишь ли, земляк, я часто здесь бываю. Памятное это место для меня, – начал он и достал сигару, хотя раньше я не видел его курящим. Предчувствие значительности дальнейшего повествования меня не обмануло.
– Здесь я познакомился с женщиной.
– С твоей первой женщиной?
– Увы, с последней.
– Она была, конечно, необыкновенно хороша?
– Не то слово.
– Блондинка с голубыми глазами, пышным бюстом и жеманной улыбкой, как любят истые портеньос? – попробовал я съехидничать.
– Она была польской еврейкой. Блестящие, черные, как силезский уголь, волосы, зеленые, подернутые дымкой, как беловежские леса, глаза, ресницы в полщеки.... Это провокация, а не глаза! Вот бывает взгляд, который останавливает прохожих, когда люди неосознанно поворачиваются вслед, когда даже старых знакомых в дрожь бросает при случайной встрече. Когда добровольно тонешь в болоте, забыв о механизме самосохранения… Матовое, с голубыми прожилками на висках, лицо, маленький, почти прямой нос и чувственно-нежные розовые губы. У нее была привычка упрямо закусить верхнюю губу…. А тело – пантеры. Стремительная, как горная река в Карпатах. Полтеатра сбегалось смотреть, когда она делала батманы…
– Так она была балериной?
– Не просто балериной. А примадонной театра Колон! В приснопамятные сороковые... – затуманенные глаза Виктора, казалось, уплыли за горизонт. Но неожиданно он повернулся ко мне. – Паула Котловска, может, слышал или читал?
Я не настолько хорошо знал историю балета, тем более аргентинского, и помотал головой. Больше не перебивал.
Родители Паулы эмигрировали в Аргентину сразу после


Оценка произведения:
Разное:
Обсуждение
     19:15 05.10.2020 (1)

– Так ты был знаком с самим Кортасаром?!

– Так она была балериной?

– И все это она тебе рассказывала?!

– Вы знаете Цару Леандер?

Ты видел «Ночного портье» Лилианы Кавани? А "Гибель Богов" Висконти?

– А ты в Парагвае был?


Такое впечатление, что у героя рот остаётся раскрытым от удивления и по сию пору.
     19:33 05.10.2020 (1)
А у Вас?
     19:40 05.10.2020 (1)
"Жизнь хронопов и фамов" в блистательном переводе Павла Грушко я прочитал ещё студентом.
И это -

Однажды фам плясал как стояк, так и коровяк напротив магазина, набитого хронопами и надейками. Не в пример хронопам надейки тут же вышли из себя, ибо неусыпно следят за тем, чтобы фамы не плясали стояк и тем более коровяк, а плясали бы надею, известную и надейкам, и хронопам.
Фамы нарочно располагаются перед магазинами, вот и на этот раз фам плясал как стояк, так и коровяк, чтобы досадить надейкам. Одна из надеек спустила на пол свою рыбу-флейту (надейки, подобно Морскому Царю, никогда не расстаются с рыбами-флейтами) и выбежала отчитать фама, выкрикивая на ходу:
- Фам, давай не пляши стояк и тем более коровяк перед этим магазином.
Фам же продолжал плясать и еще стал смеяться.
Надейка кликнула подруг, а хронопы расположились вокруг - поглядеть, что будет.
- Фам, - сказали надейки, - давай не пляши стояк и тем более коровяк перед этим магазином.
Но фам продолжал плясать и смеяться, чтобы побольше насолить надейкам.
Тогда надейки на фама набросились и его попортили.
Они оставили его на мостовой возле фонарного столба, и фам стоял, весь в крови и печали.
Через некоторое время хронопы, эти зеленые и влажные фитюльки, тайком приблизились к нему. Они обступили фама и стали его жалеть, хрумкая:
- Хроноп-хроноп-хроноп...
И фам их понимал, и его одиночество было не таким горьким.

- разве это можно забыть?
Так что рот раскрыт до сих пор.
     19:46 05.10.2020 (1)
Надеюсь, Вы это процитировали по памяти?)))
     19:57 05.10.2020 (1)
Нет, конечно.
Но вот эта структура фразы - давай не танцуй - помню, она в своё время меня поразила. Как открытие.
     20:41 05.10.2020 (1)
Эта фраза принадлежит скорее Грушко, чем Кортасару. Перевод Спасской ближе к оригиналу. Кстати, если не видели забавный 5-минутный мультик по мотивам "хронопов и фамов":  https://www.youtube.com/watch?v=0fv_y8mCL1o
     20:54 05.10.2020
Я тоже подумал, что это изобретательность и юмор Грушко.
У меня есть и сборник "Другое небо" с переводом Спасской. Но том в МСП я люблю больше. Он попал ко мне первым. Да и "Преследователя" я прочитал именно там.
     14:56 05.10.2020
Песню Цары Леандер Irgendwo, irgendwann fängt ein kleines Märchen an можно прослушать здесь: https://5music.me/sound/irgendwo+irgendwann+fangt+ein+kleines+marchen+an или здесь: https://zaycev.net/pages/112188/11218872.shtml
Книга автора
Зеркало без опоры 
 Автор: Юрий Катаев
Реклама