Айя Валодзе             "Наследница славы" (страница 1 из 3)
Тип: Проза
Раздел: Переводы
Тематика: Переводы
Автор: Александр Шатеев
Баллы: 7
Читатели: 620
Внесено на сайт: 11:39 06.06.2012
Действия:

Предисловие:
Перевод с латышского. Опубликован в сборнике "Голубь под дождём" (Молодая латышская проза) Издательство "Советский писатель", Москва, 1991 год.

Айя Валодзе             "Наследница славы"

Теперь-то я знаю — самые причудливые тени возникают от яркого сияния звезд, потому что по обе стороны дороги призрачно бледнеют силуэты исполинских елей, не освещенных больше ничем: ни луной, ни светом далекой машины, ни отблеском снега, а под их низко нависшими над землей ветвями бродит безмолвный и безликий ужас; чуть слышно шурша белёсой травой, он подбирается ко мне все ближе и ближе, а когда я зову Иеву, то вместо голоса из меня вырывается шёпот... Удивительно, и как это она, та самая Иева, которая только и умела, что жаловаться, заливаться слезами и скулить, сунув голову под подушку, смогла так быстро заключить союз против меня с темнотой и ночными призраками? Что за необъяснимая жестокость вынуждает ее прятаться именно теперь, когда с минуты на минуту со стороны шоссе по столбам и стволам деревьев могут ударить две полосы яркого света приближающегося автомобиля и, делая поворот, тот зальет ослепительным блеском черный тоннель дороги, вырывая из тьмы ноябрьской ночи каждую ее неровность, мерзлую траву, папоротник и гравий, мои опущенные руки и беспомощное лицо. Если мамуля меня здесь заметит, то все пропало: я не догадалась заранее убрать с кухни две опорожненные бутылки из-под выкраденного мной «Токайского», и в придачу у машины разбита фара, правда, стеклышко и лампочку я заменила, но это бесполезно. Мама, естественно, начнет читать мораль по поводу вина, а утром непременно наябедничает Августу — сегодня воздержится, ибо тот наверняка опять возвратится, изрядно набравшись, как это с ним обычно и случается после его банкетов. На обратном пути он, как правило, отключается и спит мертвецким сном, не в состоянии что-либо видеть, слышать и соображать. Но уж завтра до него, как пить дать, дойдет, почему не горит фара, и тогда только держись... За свою «Волгу» Август трясется так, что куда там меня, даже маму и ту не подпускает близко к рулю, хоть сам раньше уже не раз едва не разбивал машину вдребезги. Но теперь это исключено, так как с попоек их привозит или такси, или водитель со студии.
Так пошло с того самого момента, когда однажды посреди ночи меня разбудил яркий свет, и рядом с моей постелью я увидела маму: она дрожала всем телом, а по ее красиво накрашенному лицу текли обильные безудержные слезы. Все двери мамуля оставила распахнутыми настежь, и вместе с леденящей прохладой со двора до меня доносился приглушенный расстоянием шум работающего мотора. Было ясно и без слов, что произошло нечто ужасное, и я, как была в пижаме и тапочках, так и выскочила за двери, а затем через двор — на дорогу. Белый силуэт автомобиля сливался со снегом, лишь приоткрытая передняя дверца обозначилась темной полоской, и в этой щели виднелась неподвижно висящая в воздухе нога Августа. С замирающим от страха сердцем я осторожно раскрыла дверцу до конца, зажгла свет, и тут ко мне внезапно пришло такое облегчение, что я даже разревелась: Август всего-навсего лишь сладко спал — галстук его съехал набок, очки свалились вниз, а лицо застыло в неописуемом блаженстве. Я щипала и тормошила его до тех пор, пока он более или менее не очухался, и тогда я смогла дотащить его до дома. Мамуля бросилась навстречу и, кутая меня в свою шубу, сквозь всхлипы рассказала, как прямо на них неслись фары, при свете которых она заметила, что глаза у Августа закрыты и он безмятежно клюет носом; в отчаянии она ухватилась сбоку за руль, и огромный корпус грузовика, визжа тормозами, пролетел мимо, а наша машина врезалась в сугроб. Из кабины грузовика выскочил водитель, этакий верзила, чья физиономия зловеще промелькнула при свете габаритных огней. Рванув на себя дверцу, он рявкнул прямо маме в лицо: «Буржуи проклятые!» — но Август лишь недоуменно хлопал глазами, а чуть позже, уже у самого дома, опять клевал носом.
Та ночь врезалась в мою память во всех мельчайших подробностях: я помню и живописную синюю мглу за окном, и холодный отблеск лампы на кафельных стенах кухни, и странную перемену в мамином лице, мгновенную, неожиданную перемену, от которой под утро не осталось и следа, но тогда, ночью, та неумолимо предвещала о надвигающейся старости. Помню потому, что с той минуты в наших семейных отношениях нарушилось какое-то незримое равновесие. Я почувствовала, что надежность, основанная на слепом доверии к маме и Августу, начинает ускользать, как уходит твердь из-под ног, если тебя вдруг понесло течение, и тогда остается, полагаясь лишь на свои собственные силы и умение, броситься вплавь, В ту ночь я впервые поняла, что не вечно они будут мне спасением и опорой, а в будущем и на меня ляжет ответственность за всех нас, за маму и Августа в том числе.
В тот момент казалось само собой разумеющимся, что именно я снимаю туфли с ног Августа, накрываю его одеялом, подкладываю под голову подушку, а после сижу у маминой постели до тех пор, пока, засыпая, она не пробормотала: «Машину бы... надо...» Все было ясно и без слов: нельзя же бросить «Волгу» посреди дороги. Откровенно говоря, я уже давненько краешком глаза поглядывала на нее, хотя о тайных своих желаниях не смела и заикнуться. И вот в первый раз я не только могла, но и была обязана усесться за руль машины Августа. И я все это проделала с большим наслаждением и, на мой взгляд, довольно-таки профессионально. Ведь несметное количество раз я видела, как Август включает скорость, отпускает сцепление, и автомобиль плавно трогается с места. Тут любой на моем месте давно бы всему научился, не то, что я со своей превосходной зрительной памятью.
И в самом деле, не глаза у меня, а электронная система: стоит мне перед экзаменами мельком пробежаться глазами по конспектам — могу потом шпарить целыми абзацами слово в слово. Одни преподаватели думают, что я списываю, другие — что зубрю, ну и пусть! Все равно мои фотографирующие глаза смотрят с доски отличников на каждого, кто заходит к нам на факультет. И на Сафонова тоже. Вообще-то он к нам заглядывает изредка, потому что юристам он лекций не читает, а все свои занятия проводит на истфаке. Вот там я его и поджидаю каждый второй четверг месяца после обеда, когда заканчиваются консультации у заочников, и часть пути, мимо магазина «Сакта», затем через парк имени Кирова мы идем вместе. Сафонов давно уже привык к тому, что я его сначала жду, а потом молча шагаю рядом.
Около месяца назад я, подкарауливая Сафонова, нарочно встала немного подальше, чем делала это обычно, и принялась оттуда наблюдать, что же произойдет. Увидев, что у стендов меня нет, он стал замедлять шаг, пока на лестничной площадке не остановился окончательно и, сделав вид, будто бы что-то забыл, развернулся и потопал обратно на кафедру. Минут через пять он снова появился в коридоре, уже не разыскивая меня взглядом, но когда я привычно выскользнула рядом, то лицо Сафонова посветлело прямо на глазах, и я влюбилась в него еще сильнее.
Когда на улице невероятно скользко или дует сильный ветер, Сафонов легонько придерживает меня за локоть, и тогда я радуюсь тому, что прохожие бросают на нас двусмысленные взгляды: они, должно быть, принимают меня за секретаршу и любовницу Сафонова, а его самого — за генерального директора, потому что он удивительно смахивает на генерального. У Сафонова имеются две слабости: история двадцатых годов и его собственный крошка внук. Болтают, что он вообще помешан  на  малышах  и,  принимая экзамены у студенток, постоянно интересуется, есть ли у них уже кто-нибудь, а если следует утвердительный ответ, то даже самым бестолковым ставит тройку и отпускает домой. Я, правда, не знаю, так ли все это на самом деле, поскольку экзаменов Сафонову не сдавала и знакома с ним лишь потому, что в первом семестре он временно замещал нашего преподавателя. Наткнувшись в списках на мою легендарную фамилию, Сафонов тогда молча, одними только глазами спросил меня о том же самом, чем обычно интересуются все, и я в ответ, не произнося ни слова, кивнула головой: да, да, я и в самом деле та самая Спелмане, внучка партизана Эрнеста Спелманиса и дочь героя Отто Спелманиса. После этого случая Сафонов стал всегда здороваться первым и при встрече постоянно затевал разговор; читая лекции, он нередко задерживался на мне взглядом. Я тоже всегда смотрела ему прямо в глаза и твердо верила, что с Сафоновым я не стану валять дурочку, как до этого с Марисом и Индулисом, хоть и понимала прекрасно: надеяться мне не на что. Действительно, на что, если через десяток лет от него останутся только египетские развалины? Итак, каждый второй четверг я торчу у стендов с расписанием занятий, и окружающие настолько к этому уже привыкли, что перестали проявлять какой-либо интерес к моей особе и негодовать. Когда они проходят возле меня, такой молчаливой и грустной, то в их глазах нет-нет да промелькнет искорка сочувствия, и даже декан больше не прикидывается, что не замечает меня, вежливо справляется: «Как твои успехи, Илона?» — тогда от благодарности я готова разрыдаться. Во мне ведь тоже есть гордость, хоть кое-кто и противоположного мнения.
Вот только что обо всем этом думает сам Сафонов, я без понятия. Порой он рассказывает о двадцатых годах, порой о своем внуке, придерживая рукой фетровую шляпу, если ветер силится ее сорвать. О моих знаменитых родственниках он никогда не расспрашивает, а сама я этой темы не касаюсь. Мне совершенно не нравится хвастать дедом и отцом, потому что те, кто уже о них наслышан, и так меня уважают, а те, кому об этом пока неизвестно, все равно мне не поверят. Когда однажды в порыве откровенности я сообщим этому типу Марису, что улица Спелманиса и школа в Задвинье названы в честь моего дедушки, а корабль «Отто Спелманис» — в честь моего отца, то Марис решил, что я над ним издеваюсь. Тогда и мне пришлось рассмеяться и сознаться в своей глупой шутке; расставаясь у автоматов с газировкой, мы поцеловались, но после этого случая встречаться с ним мне расхотелось.
В это самое время по сценарию Августа снимался фильм, и, в конце концов, пусть в общих чертах я могла представить себе, что же произошло с моим биологическим папашей девятнадцать лет тому назад, поскольку Август для меня лишь функциональный папа, несмотря на то, что носит ту же самую фамилию и приходится моей матери мужем. Почти сразу же после моего появления на белый свет он женился на вдове своего брата, вот почему Иева мне не просто сводная сестра, но на три четвертых еще и родная. Надо признаться в нашей семейке довольно-таки сложные родственные связи. Иногда мне приходит в голову мысль, что Иева родилась немножко раньше, чем положено, но я запрещаю себе думать об этом, ибо так можно додуматься черт знает до чего. Если Август спьяну начинает вести себя по-свински, то я имею право его презирать, потому что он мне не настоящий отец, а мама у меня только одна.
А в фильме «Отто Спелманис» рассказывается о молодом учителе, направленном на работу в школу в приграничном поселке. Однажды ночью, когда скука и тоска по отчему дому выгнали его в поздний час на прогулку, учитель неожиданно заметил двух вооруженных нарушителей, которые, притаившись за дюнами, выжидали, когда пройдет наряд пограничников; его собака залаяла, но учитель даже и не попытался ее успокоить, а начал громко звать караул, хоть и сознавал (по крайней мере в фильме этот эпизод выделен особо — перед глазами Отто проносится вся его двадцатичетырехлетняя жизнь), что этот поступок будет стоить ему жизни. Пограничники задерживают диверсантов и обезоруживают их, но Отто Спелманис остается лежать не двигаясь и вытянув руки вперед, так, словно старался удержать что-то безнадежно ускользающее от него, а с головы героя на мерзлый песок стекала кровь.
Психологический, эффект фильма был сильно испорчен всякими излишествами: это и зверская рожа убийцы, когда тот подбежал к мертвому учителю, чтобы ударить его еще и ногой в живот, это бесчисленные кадры замедленного движения, и много чего другого. Но все-таки в одном месте, где собака, нагнувшись к безжизненному телу хозяина, стала скуля лизать его лицо, в груди у меня что-то оборвалось, и я заревела. Не знаю, было ли мне жалко своего отца, которого я никогда не видела, но просто именно в тот момент я почувствовала, как чертовски не хочется мне умирать. Да еще и потому, что фильм оказался таким дерьмом, а Отто Спелманис не имел никакой возможности защитить себя. Я и сама с удовольствием это сделала бы, но не знала как.
Позже в газете появилась рецензия, в которой говорилось о «спекуляции темой», о «дешевеньких приемах мелодрамы», и дважды повторялось слово «конгломерат», о значении которого я узнала из словаря иностранных слов. Август плевался, называл режиссера дубиной, а актера – лопухом. «Такому,— возмущался Август,— только трупов играть. Он всего-то и сумел отлежаться на земле, когда его положили так, как в тот раз нашли Отто...» — и глаза у него на мгновение покраснели.
Потом, уже ночью, когда сон начал окутывать меня, за стеной внезапно раздался жалобный голос мамули:
— Прошу тебя, хотя бы при мне, не говори так о нем...
— Но я тебе и раньше говорил, и теперь повторю: он был дурак!
— Август! — и в тот же миг послышался звон разбитого стекла, они, должно быть, здорово выпили.— Это же непорядочно, это подло!
Сразу же за этой фразой я услышала необычный сдавленный звук — там, за стеной, кто-то плакал, но что это была не мама, то это уж точно. Я накрылась с головой одеялом и заткнула уши: не желала ничего слышать, абсолютно ничего.
После этого случая мне пришло в голову найти доказательства тому, что у мамы все было уже решено еще до появления Августа и он никакой роли здесь не сыграл, и что ей было совершенно безразлично, за кого выходить замуж,— за него или кого-нибудь другого. Поэтому я внимательно просмотрела все старые письма, но ничего такого в них не нашла. А как-то раз, нечаянно выронив из рук шкатулку с мамиными украшениями, бусами, старыми медальонами и другими безделушками, я вдруг обнаружила на полу записку, сложенную вчетверо, что на самом деле оказалось вовсе не запиской, а фотографией, раньше не попадавшейся мне на глаза. И только тогда я задумалась над тем, почему у нас в доме нет ни одной фотокарточки, где мама и мой родной отец были бы сняты вместе, и тут же сама отыскала ответ на волнующий меня вопрос: на этом снимке они были оба молодыми и красивыми; зажмурившись от яркого солнца, они стояли обняв друг друга, счастливые и созданные друг для друга. Не знаю, может быть, мама, оставаясь одна в доме, и разворачивает эту фотографию, но ведь потом ей приходится смотреть на Августа, а он такой старый и пузатый.
Но как бы там ни было, Август сорвал за картину солидный куш и теперь до киностудии добирается не на автобусе, а на собственной «Волге». Делать фильмы ему, как видно, понравилось, и в настоящий момент он работает над второй версией какого-то детектива. В этой картине, насколько я поняла из разговора мамы с Августом за завтраком, в самый драматичный момент должна появиться собачка, маленькая, беленькая, похожая на пуделя, и ей согласно сценарию уготован прискорбный конец. Когда дело дойдет до съемок, я охотно подбросила бы Августу одну подходящую собачонку с тем лишь условием, чтобы ее укокошили не понарошку, а на самом деле.


Оценка произведения:
Разное:
Подать жалобу
Публикация
Издательство «Онтопринт»