*
«Кто стал бы кричать на улице во весь голос? Либо человек, страдающий психическим расстройством, либо пьяный скандалист», – так подумал я, когда впервые услышал возгласы незнакомца.
Алексей Трубин громко восклицал: «Свинка морская, работает, гадая на улице Тверская!»
Как я узнал позже, у крикуна не было психических отклонений, и он не проявлял склонности к выходкам, так как почти не употреблял алкоголя. Это был московский житель с внушительным брюхом, бородатый мужчина в ковбойской шляпе.
Сегодня, спустя двадцать с лишним лет мне известно лишь одно: Трубин живёт в довольстве и комфорте, сохранив свой поразительный живот. Я также понимаю, что его не тревожит никакое раскаяние, а блестящее лицо до сих пор излучает самоуверенную улыбку. Ведь этот самый «ковбой», судя по всему, вполне удовлетворён своей жизнью и собой.
Возвратившись к событиям прошлого, отмечу, что в один из ноябрьских дней 1998 года Трубин привычно занимал своё место на одной из центральных улиц Москвы, у входа в «Макдоналдс», и с необычайной настойчивостью привлекал внимание проходящих мимо него людей, обещая раскрыть тайны их будущего. Слова Трубина сохранились в моей памяти с поразительной ясностью — будто наша встреча произошла всего лишь вчера: «Свинка морская, работает, гадая!..»
— Вы слышите? – обратилась ко мне моя спутница, молодая врач-ординатор.
— Свинки меня не интересуют, – нахмурился я, как и подобает строгому аспиранту.
Плыли мы по Тверскому бульвару, окутанные звуками вечернего города. Вскоре свернули к ресторану быстрого питания, когда вдруг невдалеке прозвучал чей-то пронзительный голос: «Судьбу предскажет, к счастью, путь укажет!»
— Мне необходимо узнать, где обитает моё счастье, – произнесла Светлана и виновато улыбнулась. — Давайте подойдём.
— Ни к чему это всё, – возразил я моей спутнице, однако я не смог противостоять женской настойчивости, восприняв её за благоприятный повод для посещения уборной.
«Разве "Макдоналдс" не представляет собой самый комфортабельный общественный туалет в мире? Просторное помещение, мягкий свет, отсутствие резких запахов… даже духа хлорной извести здесь нет», – так рассудил я про себя, повинуясь Светлане Стефановне.
Крикун, вещающий о чудесной свинке, находился напротив входа в ресторан. Вскоре мне стало ясно, что я ошибался насчёт предпочтений Светланы Ротт: возгласы тучного мужчины оказывали на неё гипнотическое воздействие.
— Светлана Стефановна, как насчёт гамбургера с картошкой по-деревенски? – я старательно играл роль соблазнителя.
— Ой, Константин Викторович, сначала счастье, а уж потом булочка с салатом! – откликнулась она, искренне заинтересованная фразами громогласного массовика-затейника.
На низком столике стоял лотерейный барабан, приспособленный под миниатюрный террариум. За прозрачными стенками, на парафиновой грелке, уютно расположился зверёк с розовым носом — живая морская свинка. Под ней, скрытые пышной шерстью, лежали мелкие бумажные свёртки, перевязанные тонкими травинками. К счастью «ворожеи» барабан был неподвижным, и свинка пребывала в мире снов. В нужный миг хозяин слегка потряс её. Пробудившись, она энергично схватила зубами первую же попавшуюся зелёную былинку. Так и был выбран очередной «свиток провидения». Мгновенно сжевав полоску травы, «гадалка» столь же быстро заснула. Трубин извлёк из барабана судьбоносный манускрипт и огласил заказчику его содержание. Подобное собственными глазами я видел впервые.
Фокус повторился, и Трубин в этот раз обратился к юной бледной девушке, желавшей узнать что-нибудь о собственной судьбе:
— Никто не ведает судьбы́, всё потому что мы глупы́. Иди, счастливая, домой, где скоро встретишься с судьбой!
Девушка дрожала, как хворостинка на ветру. Сжав желтоватые зубы, она прошипела:
— Сколько?
Трубин произнёс вслух с театральной выразительностью:
— Цыганка гадает, судьбу предрекает, говоря — позолоти ручку, а не навали кучку!
Лишь затем, понизив голос, прошептал пару загадочных слов ей на ухо. Девица поморщилась, резко засунув руку в карман куртки бородача — и тут же словно исчезла. Но до её молниеносного исчезновения толстяк успел опустить свою волосатую кисть в карман её мешковатого пальтишка.
Любопытные зрители, сгрудившись у столика с барабаном, перешёптывались и смеялись между собой. Некоторые дети, — их тут было немало, — задержавшись возле аттракциона, просили своих родителей приобрести пушистого зверька.
— Почём крыска? – спросила желтолицая мамаша с ямочками на щеках.
— Прорицательница вам не по карману, – откашлялся в кулак бородач, — женщина не продажная! – от улыбки морщины проступили на его круглом одутловатом лице.
Светлана Стефановна и я задержались у террариума в компании морской свинки на какое-то время. На лице моей спутницы читалось очевидное раздражение по отношению к полному мужчине, хотя он выглядел весьма опрятно.
— Это как совращать несовершеннолетних, – произнесла Ротт и поёжилась.
— Да, сомнительный аттракцион, – поддержал я свою коллегу.
*
Некоторое время спустя я вновь оказался на Тверской улице. Без Светланы, без денег и сигарет, но с бутылкой пива. В те годы — в свои тридцать лет — я позволял себе вечерние пятничные прогулки с бутылочкой пенного, если со мной не было женщины. Выйдя налегке из «Макдоналдс», я снова услышал знакомые выкрики:
«Не проходи, народ! Узнай, судьба где ждёт!»
Я, понятно, пребывал в хорошем расположении духа, подошёл ближе к Трубину и стал наблюдать за действием. Задержался я возле его столика с лотерейным барабаном дольше, чем в первый раз. Я благодушно улыбался, наблюдая «совращение несовершеннолетних» зевак. Моё уплывшее к хмельному горизонту сознание поблекло, как паруса́ корвета в морской дали, и я, как юнга отставший от корабля, умилялся незамысловатым виршам уличного артиста.
Заметив меня, Трубин начал чаще улыбаться и пристально рассматривать мое лицо. Медленно двигаясь вперёд и назад, словно «человек-бутерброд», он всё больше приближался ко мне, наклоняясь вперёд, раскачиваясь на мощных, изогнутых ногах. Поворачивая голову в мою сторону, он откидывал тело назад — будто разминал зажатые мышцы спины. Улыбался всё чаще, не отрывая взгляда от моего лица, будто искал в нём узнаваемые лишь им и понятные только ему особые признаки. Два раза он развязным жестом приглашал занять место у столика, но я решительно отказывался.
— Надо верить в Бога, Костя! – повторил он мне в сотый раз, когда мы снова встретились у его столика в центре Москвы, куда я часто заглядывал и по делам.
В тот апрельский вечер весна расчищала Тверскую улицу от снега. За зиму мы, словно пассажиры в одном вагоне, будто бы привыкли друг к другу — так люди в купе находят общий язык, чтобы скрасить долгое путешествие свободным общением. Мы были случайными знакомыми. Я — чем-то приглянувшийся ему прохожий с открытым лицом. Он — антрепренёр собственного цирка и повелитель морской свинки, обольщавший праздную толпу, харизматичный соблазнитель любителей бездельничать.
— Костя, ты читаешь Библию? – вновь спросил меня Алексей.
— Да ты уже спрашивал.
— Я-то спрашивал, но ты ничего толком не сказал.
— Разве так необходимо читать это?
— Брат, Библия — это дорога к богу! И опять в голос: «Свинка гадает!..» — Бог управляет миром, мой друг! – продолжал Трубин разговаривать со мной.
— По-моему, бог это что-то вроде операционной системы Windows.
— В смысле?
— В абсолютном понимании, – объяснил я. — Мне кажется, что каждый из нас — словно временный файл. Представь себе, что папка Temp — это наша планета Земля, где проживаем мы, возникшие в результате столкновения чего-то непонятного с чем-то ещё более неведомым... Послушай, дружище, – голос мой стал едва слышным, — это слишком сложно, чтобы углубляться. Просто скажу: вся жизнь — временная, как данные в компьютерной памяти. Придёт срок, и таинственный пользователь сотрёт всех без разбора. Его, конечно, спросят: «Вы уверенны?..» Он, даже не вчитавшись в текст диалогового окна, уничтожит терабайты живого мусора — людей, зверей, птиц и рыб, точно как временные файлы. Простое техобслуживание вселенского хранилища, если рассуждать в масштабах планеты, разумеется. Короче говоря, космическая Windows или бог, говоря твоим языком, создав «временные файлы», однажды их всех и уничтожит. Позволь мне, – вновь обратился я к собеседнику, — глубже мысль мою не развивать.
— Ну, брат, ты явно не туда свернул, – вздохнул «свинопас», почесав подбородок под густой бородой.
— Все мы плывём не туда в мутном потоке жизни, – ответил я. — Просто хотел сказать, что образ божий в моём понимании совсем другой. Не тот, что вырисовывается после чтения церковных книг. У меня всё иначе, чем в учении. Хотя, помню, когда я был ребёнком, представлял его себе так: бородатый добряк, сидящий на облаке. Да, с бородой, вот, прямо как у тебя, Лёша! — добавил я с лёгкой улыбкой.
— Костя, не старей душой! Всегда ищи бога, его свет в себе, людях, – проповедовал мне Трубин.
— Какого бога?
— Не отворачивай нос, задай свинке вопрос!.. – крикнул прохожему артист, затем снова повернулся ко мне: — Ответь честно: считаешь ли ты, что бог — это любовь?
— Любовь зла — полюбишь козла, – парировал я.
— Нет, брат, говори серьёзно!
— Какая именно любовь? Сексуальная, душевная?.. Любовь, во-первых, это чувство. Во-вторых, это глубокая привязанность или страстное стремление к другому человеку или объекту. Короче говоря, это то, что включает в себя ряд сильных и позитивных эмоций. В общем, – сказал я спорщику, — это сложное чувство, знакомое только людям, и оно рождает у них лишь привязанности.
Трубин широко улыбнулся:
— Брат, ты ничего не знаешь о привязанностях, – и громко засмеялся.
«Свинка морская, работает, гадая на улице Тверская!»
И снова сказал только мне:
— Бог — это любовь. Он дарует людям способность любить...
— Но люди, тем не менее, выбирают ненависть, – возразил я.
— Без любви невозможно жить, брат! – уверял меня Трубин.
— А не проще ли людям ненавидеть?
— Сердце человека предназначено для любви! Разве Спаситель не призывал нас к этому?
— Не кажется ли тебе, – тщательно продумывая слова, продолжал я, — заповедь «Да любите друг друга» — это невыполнимая задача. Людям легче ненавидеть. Они пытаются любить, но не могут. Им не под силу приручить это чуждое чувство, словно дикого мустанга. Будучи упрямцами по своей натуре, люди снова и снова погружаются в это испытание. Но у них ничего путного не выходит! Люди и впредь будут ломать рёбра, карабкаясь на недоступную вершину заветного чувства, как заправские альпинисты на непокорённый ледник. Люди готовы со стремянкой штурмовать луну, покоряя неприступное небо любви. Но в итоге растратив все силы и в очередной раз сорвавшись с высоты, израненные, они научатся только одному: лгать, говоря о любви. Мол, покорилась им эта заветная вершина. Люди научатся лицемерить, притворяясь добросердечными. Многие почитатели Христа века́ми отправляли себе подобных на костры, повинуясь чувству большой любви! Старик, – наконец
