Моему прадеду идёт 96-й год. Несмотря на солидный возраст, он ведёт довольно активный образ жизни и, что самое главное, сохранил отличную память. Раньше, когда я ещё училась в шестом или седьмом классе, он часто рассказывал мне и младшей сестре разные интересные истории из своего детства. В прошлом году, накануне Дня Победы, я попросила его рассказать о войне 1941-1945 годов — о том, что ему довелось увидеть и пережить в детские годы. Его рассказ я записала на диктофон, и мы потом всем классом слушали его. Запись сохранилась... Вот что тогда рассказал мой прадед…
— Хочешь узнать о войне? Это тяжёлые истории, детка, не для слабых сердец… Но если ты готова выслушать — я расскажу тебе то, что запомнилось больше всего.
…Многие события детских лет забылись, но я очень хорошо помню воскресенье, 22 июня 1941 года. Утро было солнечным и тёплым. Я с другом — звали его Гай — играл в шахматы на крыльце. Бабушка что-то делала во дворе. Открывается калитка во двор — это тётя Катя пришла с базара со слезами на глазах…
— Чё глаза-то мокрые? — спросила бабушка. Вытирая слёзы, тётя ответила: — Мам! На базаре по радио передали, что Германия напала на нас... немцы, бомбили Минск, Киев. На границе идут бои…
Мы с Гаем притихли, слушая её слова. Тогда на нашей улице не было ни радио, ни электричества. Новости узнавали на базаре — там на столбе висел большой репродуктор, — из районной газеты и от соседей.
О тревожном сообщении по радио тётя рассказала соседке, и вскоре на лавочке у нашего дома собрались жильцы соседних домов: старики и бабушки. Тётя Катя повторила им то, что услышала на базаре.
Старики успокаивали друг друга, говорили, что Красная Армия разгромит немцев ещё на границе, вспоминали бои на Дальнем Востоке у озера Хасан, войну с Финляндией, Обменявшись мнениями, встревоженные, молча расходились по домам.
Всё лето жители городка жили в тревожном ожидании: сведения о ходе боёв и продвижении немецких войск были противоречивыми.
Тётя не могла каждый день ходить на базар, чтобы послушать сводку Совинформбюро, а для нас, мальчишек, это слово было новым и не очень понятным. Иногда я с ребятами бегал на базар и, вернувшись домой, пытался своими словами передать, что сообщило «бюро». Мне было трудно запомнить названия фронтов и городов, которые каждый день оставляли наши войска.
Лето прошло совсем иначе, чем раньше. Все пацаны как-то сразу повзрослели, помогали матерям и бабушкам. Почти всех мужчин призвали в армию. Улицы опустели. Возвращаясь с работы, тётя рассказывала, что в городе формируются отряды самообороны, а военкомат продолжает мобилизацию.
В учреждениях и жилых домах стёкла на окнах приказали заклеить крест-накрест полосками газет или бумаги — чтобы во время бомбёжки они не вылетели.
Жители нашей улицы рыли во дворах и на огородах щели, где планировали прятаться во время налётов. Было как-то тревожно: мы перестали играть в весёлые игры и смеяться.
Тётя говорила бабушке, что учреждения и некоторые жители города собираются в эвакуацию. Начались перебои с продовольствием: на рынке поднялись цены, полки магазинов опустели. Народ скупал сахар, соль, крупы, спички, консервы, запасался керосином.
Кроме работы в ателье, тётя подрабатывала в соседнем детском доме — учила девочек шить и рукоделию. Детей из детского дома стали готовить к эвакуации. Тёте, как сотруднице, предоставили место на повозке для отъезда на восток. Она собрала два небольших узла с вещами, и в мае 1942 года я поехал с ней и с детдомовцами в эвакуацию. Мы не могли взять с собой бабушку и сестру. Бабушка была уже старенькая и ехать никуда не хотела, а сестре было семь лет — для неё почему-то места на повозке не нашлось. Ехали мы двое или трое суток, ночевали в сёлах, в сараях. Потом тётя решила, что поступили мы по отношению к бабушке и моей сестре неправильно: в городе остались старушка и маленькая девочка — что они будут делать? Как жить? И мы повернули обратно — погибать так всем вместе. Домой добирались пешком. На запад никто не ехал: навстречу нам шли беженцы, войска, ехали машины, иногда танки, лошади тащили орудия. Через два или три дня мы вернулись домой.
В июне 1942 года через наш городок толпами шли беженцы с Украины и западных районов страны. Личных машин тогда никто не имел: кто-то ехал на телеге, кто-то катил тачку или тележку, а кто и просто шёл с мешком на плече. Детей тащили за руки, кого-то несли на руках, стариков и больных везли на тачках. Картина была страшная — стояла ужасная жара. Иногда на восток гнали стада коров, коз, овец.
Часто немцы бомбили город ночью, сбрасывали осветительные ракеты на парашютах — становилось видно, как днём.
Со слов взрослых обстановка на фронте становилась всё сложнее. В наш город немцы пришли 1 июля 1942 года. Никаких боёв в пределах города я не помню. После ухода наших войск в городе появились немецкие танки: проехали по центральным улицам, открыли огонь по домам, доехали до центра, выстрелом из танка сбили статую Ленина, стоявшую на постаменте в сквере, и вечером уехали в сторону Белгорода.
Немецких солдат мы увидели на второй день после визита танков. Они были в касках, с закатанными рукавами, в коротких сапогах, с ранцами на спине и автоматами на груди. На поясе у них висели гранаты с длинными деревянными ручками и противогазы. Через два дня они из города ушли, но появилась мотопехота на мотоциклах с колясками — заняла основные улицы и центр города. Через пару дней они тоже исчезли.
Поскольку наши войска ушли, а немцы ещё не пришли, голодающий народ, почувствовав безвластие, начал грабить магазины, склады маслозавода и плодоягодного комбината. Народ называл это ёмким словом — «грабиловка».
В доме напротив нас жил с мамой Николай — мой ровесник. Он рассказал мне, что с плодоягодного завода народ тащит бочки с повидлом, вареньем, джемом, мешки с сахаром, и предложил мне отправиться туда.
На складе завода мы нашли большую бочку и покатили её к дыре в заборе. В это время на территории завода появился немецкий офицер верхом на лошади. На складах было много людей, но, увидев нас с Николаем, пытающихся катить бочку к забору, немец начал стрелять из пистолета в нашу сторону. Спасло нас только то, что конь пугался выстрелов и не стоял на месте. Мы залегли за бочку, потом бросили её и поползли к дыре в заборе. Что было в бочке, мы так и не узнали. А дома я и мой друг получили «по полной программе», так как никто не знал, где мы болтались.
Когда немецкие части вступили в город, солдат и офицеров расселили по домам. Всех жителей выгнали в сараи, погреба, пристройки, коровники. Нам повезло: мы остались в маленькой комнате и сарае. Немцы спали в нашей большой комнате, выбросив оттуда абсолютно всё. На пол они постелили солому, накрыли её брезентом и спали, не раздеваясь. Когда они ушли, там поселились венгерские солдаты.
Вскоре заработал наш базар, где продавали всякий ширпотреб: иголки, нитки, самодельное мыло и спички, зажигалки, сделанные из гильз от патронов. Продавали какие-то железные запчасти, гребёнки, кресало. Ходовым товаром были «лампы», сделанные из гильз от снарядов, сахарин, тряпьё. Появились инвалиды, играющие в «цепочку» и «три напёрстка». Всё продавалось, всё покупалось, всё менялось.
Через некоторое время немецкие войска ушли на восток, а в городе разместились венгерские части. Комендантом города остался немецкий офицер.
Если в июне 1942 года толпы беженцев шли на восток, то через некоторое время на запад потянулись колонны военнопленных красноармейцев.
Конвоировали их наши предатели — каждый, кроме винтовки, имел плётку из толстого чёрного провода. Пленных подгоняли прикладами, а за малейшее неповиновение избивали плётками. Однажды я видел, как больного или раненого — он не мог самостоятельно идти — расстреляли на улице.
На пустыре между селом и городом немцы устроили лагерь для военнопленных. Всего их было человек пятьсот, а может, и больше. В тридцатиградусную жару пленным не давали ни еды, ни питья, а умерших от голода, ран, а также расстрелянных за неподчинение складывали на повозки и, как рассказывали люди, ночами вывозили в район Белой горы.
Условия в лагере были жуткие. Пленные всё время находились на ногах — лежали лишь раненые, которым не оказывали никакой медицинской помощи. Воду привозили в бочке на лошади. Когда она приезжала, а жара стояла ужасная, было страшно смотреть, как люди буквально убивали друг друга за кружку или флягу воды. Жители города и близлежащих сёл бросали пленным через ограду хлеб, огурцы, фляжки с водой. Мы, пацаны, тоже пытались передавать пленным воду в бутылках через колючую проволоку, но охранники криками, а иногда и выстрелами вверх, отгоняли нас.
Недавно в интернете я прочитал, что на месте, где находился этот лагерь, 9 мая 2013 года установили памятный камень…
До сих пор не могу забыть, как в саду нашей соседки предатели заставили пленного вырыть себе могилу и тут же расстреляли. Маленького роста, заросший, грязный, он плакал, становился на колени и что-то говорил о детях. В каких кустарниках мы прятались — не помню, главное, что нас предатели не видели.
Позже, когда в город пришли венгерские части, я с ребятами из зарослей бурьяна и кустов видел, как венгерская жандармерия в саду детского дома, за небольшим курганом, расстреляла группу цыган. Их было шесть или восемь человек, а может, и больше. Расстреляли мужчин, детей, женщин — якобы за то, что цыгане увели у них несколько лошадей.
В сентябре 1942 года власти открыли школу у храма Рождества Пресвятой Богородицы. Тётя решила, что лучше мне ходить в эту школу, чем бродить с ребятами по городу и базару. Ввели урок «Закон Божий», заставили выучить молитву «Отче наш». Перед началом уроков мы всем классом читали её и молились. Занятия с нами проводил батюшка. Писать он учил нас почему-то со знаком «ъ». Письменных принадлежностей не было: вместо тетрадей мы писали на каких-то советских книгах между строками. Какие ещё были предметы, я забыл. К счастью, ходил я в эту школу недолго.
Территория детского дома, рядом с которым мы жили, была превращена в лагерь для наших военнопленных и евреев. У каждого из них на одежде была надпись — JUDE. Охраняли лагерь венгерские солдаты.
Зимой 1943 года я попал в несколько историй, которые могли для меня окончиться трагически.
В разрушенной типографии районной газеты мы нашли на полу рассыпанные литеры (шрифт). Здесь же лежала пустая металлическая коробка от пулемётных лент. Мы стали наполнять её шрифтом. Кто-то из ребят сказал, что будем печатать книгу. Выходим из здания — а навстречу идёт немец. Он увидел у нас в руках коробку от пулемётных лент и поманил пальцем к себе. Заставил открыть коробку, а я взялся ему объяснять, что это шрифт и что мы будем печатать книгу. Он долго рассматривал литеры, пытаясь понять, что это такое. Потом до него, наверное, дошло, что это не патроны. Или немец попался не слишком сообразительный, или я очень убедительно всё объяснил — но он бросил литеру в коробку и отпустил нас. Хотя всё могло быть иначе: нас могли обвинить в печатании листовок или передаче шрифта партизанам. Но никаких листовок и сведений о партизанах за
