Плот (страница 1 из 3)
Тип: Проза
Раздел: По жанрам
Тематика: Драматургия
Автор: Лой Быканах
Читатели: 13
Внесено на сайт: 13:44 16.05.2018
Действия:

Плот



Д е й с т в у ю щ и е    л и ц а :            


Г е н р и х  К л е й с т,  писатель.            

Г е н р и е т т а  Ф о г е л ь,  жена  кассира.          

Ш т и м м и н г,  хозяин  гостиницы.

Место  действия: Ванзее, место  загородных  прогулок  близ  Берлина, гостиница 

«У  Штимминга». Время  действия:  21 ноября, 1811 года.


С ц е н а  1

Хозяин  гостиницы  с  подзорной  трубой  в  верхней  жилой  комнате.

Ш т и м м и н г .  Подозрительная  парочка!  Весьма…  Наблюдаю  за  ними  вот  уже  битый  час  и  никак  не  соображу, что  они  задумали, эти  столичные  штучки? Неладное  я  заподозрил  ещё  тогда, когда  они  только – только  объявились  в  моём  почтенном заведении. Доппельгангер, портье, захворал, бездельник, и  мне  не  кем  было  его  заменить.  Я  и  встал  за  стойку  сам. Тут  эти… Весёлые, возбуждённые, как  жених  и  невеста, только  что  из  экипажа…  Какие – то  пустые  разговоры  о  неких  Фуке, Кольхаасе  и пражском  госпитале … Попросили  Книгу  для  гостей  и  ка – а – а – к  расписались  в  ней!  Никогда  не  видел  ничего  более  вычурного, экстравагантного  и  вызывающего!  И  ведь  уже  далеко  не  дети… Ну, вот  один  из  них – Генрих  Клейст…  Такая  семья…  Почтенная… Увы, в  семье  не  без  урода. Барон – драматург. Софокл  и  Шекспир, подвиньтесь! А  спутница  его, Генриетта  Фогель, здесь  уже бывала  раз. Кажется, пару  лет  назад. С  её  благоверным – не  помню  как  его – кассиром. Стареющая, болезненная  дамочка. Такая  сентиментально – восторженная, какие  они  теперь  все, особенно  эти – музыкантши, кассирши… Ай – да, парочка! Держу  пари, встретились  где – нибудь  случайно,- в  театре, в  гостиной. Или  на  кладбище. Ну, а  там  не  далеко  и  до  исповедальных  разговорчиков. Да  и  до  сговора. Писатель  и  кассирша.  Идеальная  партия… И  это  при  невесте  своей, при  генеральской – то  дочери  фон  Ценге.  Экий  чудак.  Бедная Вильгельмина… Хе –хе, а  в  сводную  сестру  его, в  Ульрику, я  даже  был  одно  время  не  на  шутку, скажем  так, влюблён, хе – хе… Как  не  влюбиться, когда  эта  особа  ходила  так, что  хоть  пулю  в  лоб. Вообразите  себе  Елену  Троянскую  во  плоти  и  при  всём  том  ненавистницу  своего  пола, ходящую  на  манер  русской  кавалер – девицы  в  рейтузах  с  арапником! Но  увы, увы, не  судьба!  Не  судьба…  Парочка!..  Сняли  два  номера  с  видами  на  заводь. Провели  вечер  в  гостиной, у  страшного, однокрылого  рояля, за  разговором, о  чём  бы  вы  думали?  О  вечности! Да, о  ней  родимой – о  Вечности! Как  будто  кто – нибудь  что – нибудь  может  о  ней  знать! Каюсь.  Какое – то  время  стоял  за  дверью  и  подслушивал. Но  я  не  виноват. Это  всё  Музыка. Всё  она – обманщица… Они  играли  в  четыре  руки. Выходило  совсем  недурно. Они  играли. Они  просто  играли… Ах, видели  бы  вы  их  росписи  в  Книге  Гостей!  Весьма  эффектные – со  спиральками,  с  завитками, похожие  на  скорпионов… Неудивительно, ведь  в  своё  время  этого  Генриха  Клейста  трижды  арестовывали  как  обыкновенного  шпиона. Экзальтированный  пруссак!..  Должен  признаться, в  пору  моего  увлечения  Ульрикой, я  несколько  раз  сталкивался  с  этим  Клейстом. Как  какого – нибудь  старого  знакомого, своего  приятеля, он  удостаивал  меня  излишним  вниманием, заводил  со  мной  откровеннейшие  разговоры. Хотя  потом  не  мог  вспомнить  моего  имени! Ни  с  кем  мне  не  было  так  интересно, как  с  ним, и  ни  с  кем  я  не  чувствовал  себя  так  неуютно  и  небезопасно, как  с  ним, с  этим  Клейстом. Тогда  мне  даже  показалось, что  он  в  некотором  роде  не  в  себе… Не  задумал  ли  он  чего  и  в  этот  раз? По – видимому, снова  хочет  покончить, так  сказать, с  собой. Думаете, шучу? Да  нисколько! Говорю  совершенно  серьёзно. Э, да  кому  только  он  не  предлагал  уйти  в  мир  иной  вместе  с  ним! Друзьям, родным, даже  просто  знакомым. Даже  таким, как  ваш  покорный  слуга. Да, да! И  мне! Мы  однажды,  вот  такой  же  осенней  порой, сидели  вместе, случайно  встретившись  в  Веймарском  театре, где  должен  был  идти  его  «Разбитый  кувшин». Он  угостил  меня  пивом.  Сначала  говорил  о  своей  ненависти  к  Наполеону  и  к  французам  вообще, в  чём, кстати, я  с  ним  полностью  согласен. Далее  как – то  неожиданно  перескочил  на  другую  тему, что  я  даже  несколько  растерялся. Все  книги  на  свете, говорит, написаны  одной  рукой  и  по  сути, они  так едины, словно  составляют  собрание  сочинений  одного  странствующего  и  вездесущего  автора. Во  как! Потом  внезапно, как  сверчок, смолк. И  перешёл  на  Софокла  с  Шекспиром, которых  клятвенно  обещал  в  ближайшее  время  заткнуть за  пояс  своей  новой  пьесой. Вообще, он  часто  проделывал  этот  трюк. Я  имею  в  виду  то,  как  он  внезапно  обрывал  свою  речь  и  устремлял  вперёд  неподвижные  глаза  свои. Вот  так…  Куда – то  вглубь, в  самую  пропасть  мироздания. Весьма  театрально  получалось. Этот  несчастный, по – моему, не  умеет  беседовать  в  общепринятом  смысле. Не  умеет  быть  непосредственным. Все  человеческие  условности  числятся  у  него  среди  злейших  его  врагов. Всё  человеческое  утратило  смысл. Человек  для  него… Человек  для  него  перестал  быть  человеком.  Человек  умер. Да, но  в  таком  случае, кто  пришёл  на  смену  человеку?  Кто  такой?  Откуда?  А  вот  тут – то  он  и  промолчал.  Как  будто  тайну  какую – то  знал. Хотя, конечно  же, ничегошеньки  он  не  знает  и, смею  вас  заверить, не  может  знать. Ну, вот  что, что он  может  знать, чего  не  знаю  я?  Что  бы  он  ни  говорил, как  бы  ни  вертел  словами, а  человек  есть  человек  и  никуда  от  человека  не  деться. Больше  вам  скажу. Ничего  помимо  человека  и  нет. Есть  только  и  исключительно  один  наш  брат – человек. Всё  же  прочее – результат  его  выбора. Да, да! Я  настаиваю  на  этом!  Солнце, луна, облака, звёзды, птицы, звери, деревья, цветы, реки, горы, дожди, дома, зеркала, всё – всё  это  мы –  че – ло – век.  Человек  и  ничего  более.  То  есть  мы, человеки, мы – хитрейшие  из  хитрецов!..                  

Пауза.

…Ах! Называл  всех  людей  без  исключения  неисцелимо  больными, попавшими  в  некую  универсальную  ловушку  по – имени: ж и з н ь… Да. У  него  такая  манера – доводить  мысль  до  последней  крайности. Кстати, вы  не  читали  его  «Пентесилею»? Нет? И  не  надо. К  слову  сказать, не  люблю  книги. Священное  Писание  и  Книга  Гостей, конечно, исключения из правил… Ну, так  вот  о  Клейсте… Когда  я  отказался  стать  его  спутником , так  сказать, в  смерти, он  как  ни  в  чём  не  бывало  велел  принести  нам  ещё  по  кружечке! Хотел  поделиться  со  мной, в  сущности,  с  первым  встречным, каким – то  своим  сокровенным  планом, а  первый  встречный  оказался  поперечным. Разговор  наш  не  задался. Помешал  мой  пошлый  отказ, так  сказать, умереть  вместе… Бедная  Вильгельмина  фон  Ценге!..                  
                                                           

СЦЕНА  2.      

Плот  у  берега  озера. На  плоту, за  обеденным  столиком, не  обращая  внимание  на  остывающий  кофе, сидят  Г е н р и х    К л е й с т  и    Г е н р и е т т а  Ф о г е л ь , оба  в  наивных, съехавших  набекрень, венках  из  бумажных  цветов.  К л е й с т  сосредоточенно  дышит  через  флейту, извлекая  из  её, сверкающей  на  солнце, ветки  чарующую  мелодию. Ф о г е л ь  рассеянно  слушает  музыку, но  смотрит  не  на  своего  визави, а  куда – то  в  сторону зрительного  зала. Близко  к  окончанию  клейстовой  игры  её  взгляд  вмиг  меняется: рассеянности  и  полузабытья  как  не  бывало. Теперь  она  внимательно  вглядывается  в  полоску  другого  берега, привлечённая  чем – то  подозрительным. Глаза  Ф о г е л ь  расширяются. В  них – неподдельная  смесь  удивления, восхищения  и  ужаса. К л е й с т  тем  временем  заканчивает  музицировать. С  опущенными  веками  он  продолжает  ещё  сидеть  на  своём  месте, как  бы  молча, внутренним  взором  провожая  в  глубину  собственного  сердца  удаляющуюся  прочь  музыку.
           
Ф О Г Е Л Ь . Что  это  там?..О, Генрих!..Это  же… Это  же… Боже!..

К Л Е Й С Т ( не  открывая  глаз ).  Это  Глюк… Великий  и  ужасный  Глюк.

Ф О Г Е Л Ь . Вдоль  берега  проскакал  иноходью! Только  что… Ах, ты  не  видел!..

К Л Е Й С Т ( открыв  глаза ).  Где? Кто?

Ф О Г Е Л Ь .  Ну  белый, как  горный  снег. Уверяю  тебя,  он  словно  плыл  по  воздуху, едва  касаясь  земли… На  том  берегу…

К Л Е Й С Т . Тебе  показалось.

Ф О Г Е Л Ь . Глазам  было  больно, такой  красивый…          

Пауза.

К Л Е Й С Т ( отпив  глоток  кофе, поморщившись ).  Морковный  кофе…

Ф О Г Е Л Ь. Мне  нравится. 

К Л Е Й С Т. Мне  нет.

Ф О Г Е Л Ь. Отчего  же? 

К Л Е Й С Т. Напоминает  мне  одного  человека.

Ф О Г Е Л Ь ( смеётся ). Кого?

К Л Е Й С Т. Гёте.

Ф О Г Е Л Ь. Иоганн  Вольфганг? 

К Л Е Й С Т.  Он  самый. Он  самый…
                                                                         
Пауза.
           
К Л Е Й С Т. Если  бы  я  был  режиссёром, я  бы  дал  тебе  роль  Пентезилеи.

Ф О Г Е Л Ь. Ты  смеёшься. Я, старая, безнадёжно  больная  лошадь, и  в  роли  царицы  амазонок? Только  не  это.

К Л Е Й С Т. Представь  себе: я – безоружный  Ахилл. Выхожу  на  поединок  с  тобою. А  ты спускаешь  на  меня  собак. И, видя, как  они  рвут  моё  прекрасное  обнажённое  тело, сама присоединяешься  к  обезумевшим  от  крови  псам. Рвёшь, рвёшь  меня  на  части…

Ф О Г Е Л Ь. Прекрати.

К Л Е Й С Т. А  потом  произносишь  что – нибудь  вроде  этого: «Я  буду проклинать  покорных  сердцем!»

Ф О Г Е Л Ь .  «Я  буду  проклинать  покорных  сердцем!».  Это  оттуда, из  «Пентезилеи»?

К Л Е Й С Т .  Слово  троянского  шпиона, герра  Гёте  хватил  бы  удар.

Ф О Г Е Л Ь .  Да!

К Л Е Й С Т .  Вообрази, ему  понравился  «Разбитый  кувшин». И  однажды  в  Веймаре, ещё  до  того, как  он, обезумев  от  зависти, провалил  его, между  нами  произошёл  короткий  такой  разговорчик… Вот, что  значит  живой  классик! Во  время  разговора, где  я, каюсь, зря  поднял  тему  театра  марионеток, на  мои  рассуждения  о  немцах  он  вдруг  ответил  с  покровительственной  улыбкой  олимпийца: «Что  ж, будем  ждать  и  надеяться, что  лет  эдак  сто  спустя  мы, немцы, сумеем  наконец  стать  не  абстрактными  учёными  и  философами, но людьми»…

Ф О Г Е Л Ь .  И  что  ты  ответил  живому  классику?

К Л Е Й С Т .  Сказал, что  нет  никаких  немцев  и  людей  никаких  нет. Что  всё  это  бред  сивой  кобылы. Что  жизнь – всего  лишь  инерция  умирающего  бога, ничего  более.

Ф О Г Е Л Ь .  А  он  что?

К Л Е Й С Т . Попросил  меня  немедленно  освободить  помещение.

Ф О Г Е Л Ь . Какая  прелесть!

К Л Е Й С Т . В  ответ  я  вызвал  его  на  дуэль.

Ф О Г Е Л Ь . Какой  ужас!

К Л Е Й С Т . На  что  этот  индюк  арийский  ответил  очередной  банальностью.

Ф О Г Е Л Ь . Он  назвал  тебя  зарвавшимся  пруссаком.

К Л Е Й С Т.  Если  бы! Он  сказал, что  моя  ипохондрия  слишком  велика  и  не  доведёт  меня  до  добра!

Ф О Г Е Л Ь .  Ипохо – о – ндрия!
                                                                   
Пауза.
             
К Л Е Й С Т. Знаешь, что  я  написал  сегодня  утром, перед  тем, как  мы  отправились  гулять?

Ф О Г Е Л Ь . Письмо  родным?

К Л Е Й С Т ( плоско  смеётся ).  К  чертям  собачьим  родню! Я  писал  Военному  Совету.  И  первая строка  звучит  так: «Мы  лежим  мёртвые  на  Потсдамской  дороге…»! Короче… ( хлебнув  кофе ) … сжёг  мосты. Ты  что, забыла  о  нашем  письме? Твоя  очередь. Что – нибудь  написала?

Ф О Г Е Л Ь (задумчиво). « Всего  Вам  доброго, дорогие  друзья, вспоминайте  в  радости  и  печали  двух  необычных  людей, которых  вскорости  ждёт  великое  путешествие  в  неведомое»… 

К Л Е Й С Т. А  что? Не  плохо. Пожалуй, твой  вариант  даже  лучше  моего. На  что  мы, кстати,  спорили?

Ф О Г Е Л Ь. Ни  на  что.

К Л Е Й С Т. Ни  на  что? Странно. Я  почему – то  думал, что  мы  на  что – то  поспорили. 

Ф О Г Е Л Ь. А, вспомнила. Когда  шли  через  твой  любимый  Жандарменмаркт… Мы  поспорили  на  то, что, если  проиграешь  ты, то  громко  кукарекнешь. А  если  я, то – залаю, как  собачка.

К Л Е Й С Т. То  есть  я  должен  кукарекнуть?

Ф О Г Е Л Ь. Выходит, что  так, мой  друг.
           
Клейст  кричит  петухом. Фогель  отзывается  весёлым  почти  детским  смехом . Клейст  смеётся  тоже.

К Л Е Й С Т.  Мы, как  два  весёлых  воздухоплавателя…

Ф О Г Е Л Ь.  На  воздушном  шарике  в  дальние  дали… И  меня  тошнит… А  ты…

К Л Е Й С Т. Нас  обоих  тошнит, мы  вдвоём… А  ещё  с  нами  эти уродцы – ангелы…

Ф О Г Е Л Ь.  Ангелы – архангелы!.. Ты  хочешь  сказать, что  и  их  тошнит? Да?..

К Л Е Й С Т.  Да!.. Тошнит, как  миленьких. Тошнит  беспрерывно! Фу – у – у!..

Ф О Г Е Л Ь.  Фу – у – у !

Со  смехом  Фогель  берёт  флейту  и  играет  что – то  лёгкое, как  мимолётная  бабочка.
           
Ф О Г Е Л Ь (кладя  флейту  на  прежнее  место). Когда – нибудь  слышал  трубы  слонов, возвращающихся  с  водопоя? Трубы  слонов… Идут  и  трубят  слоники…

К Л Е Й С Т. Трубы  слонов...

Ф О Г Е Л Ь. Да.

К Л Е Й С Т. Не  слышал.

Ф О Г Е Л Ь. Я  слышала.

К Л Е Й С Т.  Ты  была  в  Индии?

Ф О Г Е Л Ь.  Не  пришлось. Но  мне  снились  горы. Кавказ, что  ли?.. Да, кажется, Кавказ.

К Л Е Й С Т.  Разве  слоны  обитают  на  Кавказе?

Ф О Г Е Л Ь.  Наяву  нет. Я  же  говорю: сон… Мне  было  хорошо. Никогда  так  не  было. Трубы… А  я  плачу  во  сне… Милое  такое  сновидение.

Пауза.

К Л Е Й С Т.  Сидим, как  ахейцы  Гомера. Они  приплыли  за  Прекрасной  Еленой. Но, узнав, что  первый  ступивший  на  берег  Трои, погибнет, сидели  и  не  двигались. Вот  и  мы  сидим…  Однажды  я  ходил  в  горы. Совсем  один. Это  было  на  юге, в  Альпах, до  того, как меня  едва  не  расстреляли  во  время  битвы  при  Асперне  австрияки. Видите  ли,  в  кармане  вместо  удостоверения  личности  оказались  патриотические  стихи. От  позорной  пули  меня  тогда  спасла  бесцельность, совершенная  бессмысленность  моих путешествий. И  французы  в  Булони, и  австрийцы  у  Асперна, - все  они  были  близки  к  истине, видя  во  мне  шпиона  и  подозревая  меня  в  секретных  поручениях. Они  ошибались  только  в  том, что  я  сам  мог  знать, чей  именно  я  агент  и  чьи  поручения  выполняю. В  моём  пистолете  не  было  пуль. Моё  оружье  не  несло  смертельную  опасность. Зато  оно  несло  опасность  другого  рода: опасность  бессмертия! Ха! Я  так  и  сказал  этим  олухам: опасность  бессмертия!  Видела  б  ты , как  у  них  вытянулись  рожи, когда  я  это  произнёс  под  шумок  вековечных  дубов! Пистолетик  без  единой  пули. Клапаны  флейты, излучающие  тихий  невинный  свет… Они  должны  были  счесть  меня 


Оценка произведения:
Разное:
Подать жалобу
Публикация
Издательство «Онтопринт»