А за окном – вороны, всё знающие про Вечность,
будут вопрошающе каркать,
и сдается – с упрёком...
будут вопрошающе каркать,
и сдается – с упрёком...
В феврале не стало мамы… Отец погиб ещё в семидесятых, его убили. Воспоминания о нём слегка поблекли, но каждый его день рождения мы с сестрой Ликой, отмечали и созванивались, всматривались в старые фотографии – каждый в своём городе и стране… Лика долго ухаживала за больной мамой, я же, много надеявшийся на встречу, давно живущий за околицами воинственного мира и в нём, озверевшем и беспощадном, приехать никак не мог. Планету трясло, я откровенно страшился такой дороги – даже в те несколько относительно спокойных лет между войнами...
Вот-вот, говорил я себе, всё кончится, и мы свидимся. Годы летели вместе с ракетами и перегоняли их, уже совсем рядом, наплевав на границы и договорённости, гремело и взрывалось – исподтишка и напролом нечто, быть не должное, время изменило своё течение, бытие – смысл. Жизнь стала хрупкой и однозначной, люди же…. одни остервенели в изуверской наглости – их всюду оказался сонм, другие, мелкие и малодушные, спрятали себя глубоко и лживо. Былая правда и настоящая совесть акцентировались выгодой и самосохранением, слово, сказанное или подписанное, оказалось наказуемым всюду – от хуторов до континентов.
Что я и мои с Ликой печали и тревоги – на этом, множащимся в геометрическом расчёте, гомерическом оре армад на одре ареалов?
Мы нынче не молоды, да что – постарели этак вдруг и неожиданно для себя продвинулись к судьбе мамы, словно следуя по долгому и страдальческому пути её. Я – далече от похорон, сестра – пережив их наяву.
Мамы больше нет… Да мне тяжело поверить этому и запоздало каяться пред нею, потому что они – и мама и вина – теперь много больше, чем когда либо.
----------------------------------------------------------------------------
к прежнему
ПЛЮШЕВЫЙ МЕДВЕЖОНОК
Что сейчас – там, вдалеке? Белый, ко времени, снежок, студёный пронизывающий ветер, иссиня яркое небо?
Вот причесанная, строгая, ещё бодрая старушка выглядывает от поблескивающего надраенным стеклом балкона; вот, сторожко ступая, движет её непрочная фигурка в обход коварного гололёда – к ближней лавке и от неё – домой. Нет-нет да взглянет она на косогоры: какой-то мальчик пробежит и кого-то напомнит ей, а возле парадного вдруг остановится пред нею машина, и затрепещет в сердце надеждой, но кто-то другой поставит на снег дорожные чемоданы…
А в доме, где всё прониклось прошлым, живёт его маленький зелёный медвежонок. Он плюшевый, может немногое – ждать и разговаривать. Она берёт его на руки, подносит к окну и тот, иллюзорно надеющийся, плачется ей в платочек, поглядывая в сторону близкой станции…
Запечатанный в уютную квартирку мирок, друг-телевизор; на кухне пахнет сужеными травами и лекарствами. Её жизнь (что жизнь – ожидание, а не жизнь!) колеблется то вверх, то вниз, и колебания эти тем сильнее, чем более мысль тревожная саднит в слабом сердце.
Её взрослый ребёнок, – не исполненный в замыслах, как хотелось бы, недостаточный, по её мнению, супротив новой яви, не даёт покоя: как ему, мол, без меня. И это «без меня» страшит её – матери кажется, что без неё не будет жизни и у него…
Тем она и живёт, – его редкими письмами и будущей встречей, – и этой, вновь начавшейся, без сына, зимой, и другими сезонами жить будет, и так всегда, полной мерой.
-----------------------------------------------------
