Встань и иди!

Наклонюсь и поддену рукою
ворох клейко-липучих листков.
Поделюсь с ними злою бедою –
поднесу к седине у висков

и прилягу на чёрную землю –
мать всего, что на свете жило -
и природы дыханию внемля,
я почувствую почвы тепло.

Но не слишком ли великолепно
мне лежать подле белых берёз?
Не пора ли вставать и к молебну
припасти пару пригоршней слёз?

Тут лягушки торжественным хором
вдруг заквакали: встань и иди!
Я поддался живому укору,
что-то враз защемило в груди…

Не свернуть-повернуть – только прямо –
по палящей тяжёлой жаре
я пошёл к златоглавому храму,
что белел на дремотной горе.

Звон

По-над лесом жёлтым, над лугами
и дорогой, что из леса вон,
над покосов рыжими стогами
раздаётся неумолчный звон.

То звенит задумчивая осень
гроздьями коралловых рябин,
шишками заматерелых сосен,
листьями дрожащими осин,

дальней перекличкой журавлиной,
посвистом стремительных стрижей
над речной притихшею долиной,
шелестом прибрежных камышей...

Бабье лето кончится… Убого
озарит неяркая заря
чуть обледенелую дорогу
и на колокольне звонаря…

Поплывёт от маленькой церквушки
по округе звон колоколов,
и пойдут по улице старушки
в храм ко службе из своих дворов.

Грибами пахнет...

В осиннике грибами пахнет,
осенней прели аромат
манит.
Природа вроде чахнет,
но радует пытливый взгляд.

И тишь в лесу.
Пора бесптичья...
Чу!
Юркнул в ельник шумный клёст
в своём малиновом обличье.

В околке золотых берёз
в чащобе облетевших вишен
раздался сорочиный треск
и долго-долго был он слышен –
ему внимал безмолвный лес.

Закапал дождь, и стало сыро.
Намокла чахлая трава.
В кустах укрылся ёж-проныра,
в дупле нахохлилась сова.

С утра сегодня день холодный.
В осеннем воздухе свежо.
Иду тропинкой.
Беспородный
приблудный пёс по кличке Джо
бежит за мной, хвостом виляя,
бежит от самого села,
у пней свою нужду справляя
и лаем местность оживляя,
пока молчат колокола
старинной маленькой церквушки,
забытой на глухом холме
вблизи родимой деревушки,
живущей будто в полутьме…