Смотрю, слегка прищурившись из-за озноба жгучего,
На небо безмятежное и неправдоподобное,
Пока моя любимая, жестоко-безусловная,
Воркует в сновидениях и ждёт веленья щучьего.
Перерумянил щёки я, ресницы подвёл инеем,
А губы переспевшие вдруг треснули в движении,
Играют зубы марш, всё тело в напряжении,
Но, милая, не выдумай считать мой путь бессилием.
Десятки, сотни раз, я ждал тебя, измотанный,
Ища твои объятия, пусть против всякой логики,
Я был твоим котом, цветком на подоконнике,
За все богатства купленный и ради смеха проданный.
Стелился чернозёмом твоих любимых скверов,
Впитав, с огнём листвы, амбре древесно-кислое.
Забыв наивно-лживое, прощая ненавистное,
Ломаясь в сотне мест под действием барьеров.
Отзывчивый в молчании — позор всех романистов, —
Я лился и горел (искал пригодной формы).
Старался вдохновить и стать, во вред для Нормы,
Не смыслом жизни, нет... твоей плеядой смыслов!
Статичным шумным стрёкотом трещат твои напутствия,
И я стремлюсь отчаянно, иль может быть растроганно,
Как мотылёк, опутанный из целлофана коконом,
Пробиться сквозь уныние от Нашего отсутствия.
|