Мир пересвечен. Глянцевый фасад
скрывает трещины в своём распаде.
На всех вещах лежит стеклянный взгляд,
как на витринном, мёртвом шоколаде.
Здесь слишком ярко. Жёсткий галоген
сжигает тайну и срывает кожу.
Свет пробивает нас, как злой рентген,
вскрывая то, на что мы не похожи.
Я объявляю тьме густой рельеф.
Я — реставратор, но с обратным знаком.
Я затемняю этот пошлый блеф,
гася его сияние шеллаком.
Сбиваю спесь полуденных лучей,
стираю блик, чтоб проступила глина.
Теперь твой облик — подлинно ничей,
как скрытая под записью картина.
Я достаю из памяти графит —
осадок слов, что не нашли ответа.
Всё, что внутри молчало и болит,
я отбираю у дневного света.
И всё сжигаю в тигле. Эта горсть —
сухой остаток моего молчанья.
Художники зовут «жжёная кость» —
итог и цель любого выгоранья.
Я растираю угольный пигмент,
мешаю с лаком чёрную отраву.
Тьма — это самый честный инструмент,
дающий право на свою оправу.
Ввожу в раствор пахучий скипидар —
пусть разъедает внешнюю окраску.
Я наношу свой самый тёмный дар —
глубокую и бархатную маску.
|
