Сын стоял перед ним и, понурясь, дрожал от предчувствий,
А отец, распалясь, проклинал и державной рукой
По столешнице бил, налегая всё пуще и пуще,
Наполняя родительским гневом старинный покой.
Он избавил себя от морали, как лишнего груза,
Всё его раздражало, что вышло из древних веков.
А любимая прачка уже родила карапуза,
А вокруг было много и скрытых, и явных врагов.
Развлечение ль это, - таская на свиньях колоду
С полустлевшим покойником, лить в неё свежую кровь?
У Европы ли взяли в России дремучую моду
В срубах заживо жарить людишек во имя грехов?
Город встал на костях и болотах, как парусник гордый,
Повернула страна свою тушу медвежью норд-вест.
Под топор самодержца ложились заросшие морды,
И садились на кол несогласные, как на насест…
И пытали царевича страшно на дыбе, клещами
Вырывая безжалостно царскую белую плоть…
Но народные толпы под стенами не верещали,
Их давно наказал равнодушием сердца Господь. |
