шоу барабаса

Изношен куцей совести башмак, –
изодран в хлам от сорняков и терний.
На ярмарке тщеславия — аншлаг,
как до́лжное у праздной, лютой черни.
Известно, чем снискать вниманье их:
шальные карусели и качели…
Чтоб от «хи-хи» – почти полуживых –
их не страшили дроны и шрапнели.

Для них — тянучки вкуса «нектарин»
и промиси́ва хлипкий одуванчик, –
для деревянных глупых буратин
расписанный гризайлью балаганчик!
Он, хоть аляповат, свинцово-сер —
театр тупых, смешных марионеток.
Беснуется в неистовстве берсерк,
хохмя́ раце́ей злой — старозаветной.

На шоу барабаса — всё для масс!
Оно, как трещина, становится всё шире.
Все видят мир таким, как видит глаз,
строенье таково́ его... а в мире
совсем иной играется "спектакль".
Там – за кулисой – Истина маячит.
Хранящий жизнь в гармонии пентакль
фиглярство остановит — не иначе!

Послесловие:

* рацея (устар.) — скучное длинное рассуждение, внушение
** пентакль— пентаграмма, вписанная в круг, магический талисман. Впервые упоминается в английском языке в 1561 году из более раннего французского использования, которое в свою очередь, происходит от латинизированного слова pentaculum. Во многих духовных традициях пентакль является символом пяти элементов: земли, воздуха, огня, воды и духа. Также это символ равновесия и гармонии. Пять концов звезды представляют пять чувств и пять духовных качеств: любовь, мудрость, знание, силу и веру. Считается, что уравновешивая эти пять качеств внутри себя, человек может достичь состояния внутренней гармонии, которая способствует соединению с божественным, даруя возможность проживать полноценную яркую жизнь.

https://rutube.ru/video/37a2b4cec67afa8e593b6252a5359c88/
Танцовщица (на стихи Александра Вертинского)

Александр Габриэль. All That Jazz II

Не ища себя в природе,
в состояньи полутранса
мы приходим и уходим,
цап-царапая пространство;
мы как баги в божьем коде,
вырожденцы Средиземья,
мы проходим, как проходит
беззастенчивое время...

Мы заложники рутины,
безучастники событий,
мы Пьеро и Коломбины,
что подвешены на нити;
мы на Волге и Гудзоне,
дети тусклых революций...
Небо тянет к нам ладони,
но не может дотянуться...

Мы свободная орава,
нам пора бы к Альфам, Вегам...
Знаем: больше влево-вправо
не считается побегом,
и не зырят зло и тупо,
не поддавшись нашим чарам
пограничник Карацупа
со своим Комнемухтаром...

Но привычки есть привычки,
всё так страшно и неясно;
и в дрожащих пальцах спички
загораются и гаснут.
Нет "нельзя!", но есть "не надо!..",
всюду мнятся кнут да вожжи...
Нам бы выйти вон из ряда,
но в ряду комфортней всё же...

Всё, что писано в программе,
мы узнаем в послесловьи.
Остается лишь стихами
истекать, как бурой кровью;
потому что в наших норах –
атмосфера тьмы и яда,
потому что в наши поры
въелись запахи распада...

От Ванкувера до Кушки
в двадцать первом шатком веке
спят усталые игрушки
по прозванью человеки;
на бочок легли в коробки
фрезеровщик и прозаик,
души вынеся за скобки,
чтоб не видели глаза их...
Недопаханные нивы...
Недобор тепла и света...

Лишь одни стихи и живы.
И спасибо им за это.

Джордж Оруэлл. Скотный двор

Осиротелых отец!
Радости нашей кузнец,
Хозяин помойных ведёр!
Как солнце на небосклон
взошёл ты! Я видеть рад
спокойный твой, твёрдый взгляд,
не ведаешь ты преград,
товарищ Наполеон!
Руководитель наш,
нам всё, что мы любим, дашь,
корм — дважды набить живот,
подстилку, чтоб слаще сон;
вся тварь в хлеву улеглась,
один ты в полночный час
не спишь, заботясь о нас,
товарищ Наполеон!
Пускай поросёнок мой
с поллитру всего собой,
и всё же обязан он
отнюдь не отца, не мать,
а лишь тебя почитать.
И преданно пропищать:
«Товарищ Наполеон!»