Как ни тряси, ни кричи, ни кружись в реверансе:
Все былое уйдет и оставит авансом
Горечь, тоску; а перекошенных судеб
Число, все никак не уйдет, не убудет.
И гостиная ни посвятит, ни подсветит
Белой вуалью закрытый, треклятый
Многострадальной истиной переход
От входной двери в спальню.
И выходит, что раб был готов
Только считать коров, судить меж собой
Пастухов, выносить господам приговоры,
А они, на потеху ему, соглашались.
И вот, сквозь череду одобрений
Длиною в человеческий век,
Объятый Морфеем в пустых сновидениях,
Он к груди прижмет оберег.
Платье ли матери, плюш ли, учебник:
Все растворилось в снег.
Раб вдохновится и выпустит
Сухой деревянный крест.
|