Белизна — это не цвет, а отказ сетчатки
выбирать между снегом и простыней.
В этой широте, где речь остывает быстрее, чем кофе,
синтаксис теряет запятые, как старый забор — гвозди,
и смысл выдувает в щели.
Ты говорил, что время прячется в гардеробе,
но здесь, на краю листа, нет ни шкафов, ни пальто —
только голая геометрия: вертикаль, упавшая навзничь,
становится горизонтом. Или строкой.
Так звуку возвращают его первородную немоту.
Пространство, лишенное глаза, не знает, что оно — «здесь».
Оно просто длится.
Вещи отбрасывают тени не от солнца, а от привычки быть телом.
Пыль — единственная демократия, победившая окончательно:
она ложится равно на мрамор и на линолеум,
уравнивая в правах цитату и опечатку.
Мы стоим на сквозняке, в той точке, где
язык заканчивается, но губы еще шевелятся по инерции.
И если Бог действительно обитает в деталях,
то в этой стерильной пустоте Ему не за что зацепиться,
кроме, пожалуй, нашего страха
оказаться всего лишь черновиком,
который кто-то скомкал, но забыл бросить в корзину.
|
