Детство
Двор-колодец, дрова на булыжнике:
Споткнулся, упал — кровь из носа.
«Ставь на «чику», — кричат шаромыжники.
Пятый класс. В зубах папироса.
Рубинштейна улица, театр кукол,
Очередь, кино: «Девушка мечты»,
«Чарлей», «Бэмби» развеют скуку.
Сидим, балдеем, разинув рты.
Аничков мост – сбежали кони.
Дворец пионеров – книжный базар.
Деньги зажаты в потной ладони,
«Два капитана» — молод и стар.
Мериме «Хроника…», мы все — «гугеноты»,
Бьем «католиков» у Лебяжьей канавки.
А вечером тычем носы в ноты
И вместе с Твистом просим добавки.
Голодны вечно, как стая волчат.
Коньки, футбол – мяч тряпичный.
Взрослые незлобиво ворчат:
«Лучше бы учились отлично».
Двор-колодец, далёкое детство –
В голове роятся всякие планы.
Память детства – лучшее средство
Забыть неприятности, скверну и раны.
Мой город
Памятников бронза, берегов гранит
И чугун решёток в памяти отлит.
Купола и шпили, стройный ряд колон
Гнёзда в сердце свили и берут в полон.
Имена бессмертны всех твоих творцов,
Что запечатлелись в строгости дворцов.
В тёмных тучах небо, серая вода,
Не сбежать отсюда в мыслях никуда.
И, наверно, правду говорит молва —
Навсегда бесценны эти острова.
Миражи белых ночей
Фок-мачта Невского проспекта –
Адмиралтейская игла –
Под бледным белой ночи спектром
Над сонным городом плыла.
А ей навстречу за Невою
От Петроградской стороны,
Борясь со встречною волною,
Плыла грот-мачта всей страны.
Там в судовой кают-компании
Под белым мрамором гробниц
Лежат успехи и страданья
Царей, царевичей, цариц.
Два корабля плывут навстречу,
Но экипаж совсем не рад –
Не жаждут адмиралы встречи
С тем кораблём, где каземат.
В Летнем саду
Она сидела в платьице коротком,
Ладонь её была под подбородком.
Была загадка на её лице –
Как будто чувства спрятаны в ларце.
Тут ветерком из-за кустов пахнуло –
Она вскочила. Нет, скорей вспорхнула,
Набросила на плечи пальтецо,
И … потеряло вдруг её лицо
Загадочность. Увы! Короток миг,
Чтоб разглядеть, что спрятано за лик
Обычности. Останется безвестной
Она – не то вдова, не то невеста.
Ну, просто женщина задумалась в саду.
Уйдёт она. И я за ней уйду.
Что ж, свойственны всем нам метаморфозы,
Мы знаем в жизни и шипы, и розы,
И повседневность, и полёт мечты.
Но не узнаем мы, что знаешь Ты.
Залив
Залив, облитый лунным светом,
Дорожки лунной перламутр.
Играют волны с тихим плеском
И, кажется, вот-вот замрут.
А утром грянут ветра вздохи,
И загремит морской прибой —
Вода вскипит в переполохе,
Забыв про свой ночной покой.
И снова будет одиноко
Сквозь туч мерцающую тень
Глядеть недремлющее око,
Как наступает новый день.
Петра творенье
Нежно-серое небо тревожно, как взгляд:
Улыбается, плачет, становится грустным.
Этот блеклый, давно устаревший наряд,
Примеряет оно почти каждое утро.
Сеть морщинок на вольном просторе Невы,
Петропавловский шпиль, минареты мечети,
Сфинксы Фив, из Гирина сбежавшие львы,
Как подарок, ждут с призрачным будущим встречи.
За чугунной оградой роскошный дворец,
Где интригу замыслил петровский соратник.
Этот город задумал великий кузнец,
На дыбы Русь поставивший, царственный Всадник.
* * *
Просыпается город. Светает.
И пока нет дневной суеты.
Ветерок в закоулках плутает,
Заметая снежок под кусты.
Первый хрупкий ледок на каналах,
Неба низкого хмурая муть.
И соборов высокие главы
С куполами, как девичья грудь.
* * *
Прижимаешься к стеклу
Посмотреть в ночную мглу:
Утро сумрачное снежно,
Снег на снег ложится нежно.
Всё пустынно и темно,
Залепляет снег окно,
Лишь в далёком полумраке
Светит золотом Исакий.
Приближается январь –
Темень, холод, неба хмарь.
Дети блокады
Их теперь совсем немного –
Тех, кто пережил блокаду,
Кто у самого порога
Побывал к земному аду.
Были это дети просто,
Лишь мечтавшие о хлебе,
Дети маленького роста,
А душой почти на небе.
Каждый час грозил им смертью,
Каждый день был за сто лет.
Навсегда остался с ними
Этот страшный детства след.
Старикам немного надо:
Честь, забота и любовь.
Чтобы дети были рядом,
Подрастала внуков новь.
И нельзя забыть, что было
Никогда! Из века в век!
Как безжалостен и мерзок
Быть способен человек.
Петербургская весна
Весна. Ручьи по мостовой.
Домов отчетливые тени.
И лёд, теряющий покой,
Проснувшийся от зимней лени.
Цветёт душистая сирень.
Черёмуха пьянит дурманом.
Дворцы: пилястр, колон рефрен
В каналах бродят караваном.
Людей шумливая толпа
Течёт по берегам гранитным.
А на Дворцовой у Столпа
Всегда есть место любопытным.
Белая ночь
Темнеет небо. Светится вода.
На улице прозрачный, сонный сумрак.
Звучат куранты. Облаков гряда
Плывёт и кажется какой-то хрупкой.
Шпиль Петропавловки чуть светится во мгле,
Как будто шпагу вынули из ножен.
Фигура ангела на самом острие,
А мнится парус ветром потревожен.
Всё зыбко в белом сумраке ночи.
И тишина торжественно безмолвна.
Как Пушкин мы читаем без свечи,
Хотя её и помним так любовно.
Парк моего детства
Толпа людей. Гул голосов.
Гремят со всех сторон оркестры.
Кой чем торгуют у ларьков —
Все кошельки для них отверсты.
Повсюду под ногами сор:
Бумага, фантики, обёртки,
Окурки – вечный «Беломор»,
И просто всякие ошмётки.
Смешался запах сигарет,
Дым шашлыков, пожара в урнах.
С эстрады, как всегда, куплет
Фривольный, но вполне цензурный.
И хохот праздничной толпы
В ответ какой-то давней шутке.
И всюду скачут воробьи —
Любители чужой закуски.
Но вот темнеет. Тишина.
Из парка исчезают люди.
Не слышно плеска на запруде
Видна над липами луна.
Лишь запахи реки и лип.
Деревьев шёпот. Лай собаки.
Да чьи-то пьяные зигзаги,
И чей-то тихий смех ли, всхлип.
Здесь тонким, скромным ручейком
Моё тогда промчалось детство
Во времена войны последствий.
Жизнь между парком и двором.
Капризный красавец
Как избалованный красавец,
Улыбку дарит, а потом,
Куда-то спрячет внешний глянец
И скроется в толпе тайком.
Вот, только что светило солнце,
Миг – снова тучи над Невой.
И дождь стеною с неба льётся,
То моросит, а то слезой
Омоет стройные фасады,
И берегов Невы гранит.
Потом опять, словно с досады,
Пол сменит будто трансвестит.
И воду льёт напропалую,
Смывая пыль и суету.
И видишь старину седую,
Веков, прошедших, красоту:
Колонны, портики, атлантов,
И мощный стан кариатид —
Изыски зодчества таланта,
Который всё объединит.
Львы, сфинксы, демоны, грифоны
Стоят на страже всех чудес.
А мы, напялив капюшоны,
Спешим скорее под навес.
Ночь прозрачна
Не светло, не темно. Ночь прозрачна.
Перламутровый свет от воды.
И луна в ночь такую невзрачна,
В небе нет ни единой звезды.
Только мост мощным взмахом возносит
Свой пролёт исполинским крылом.
Ночь не ночь, а волшебная грёза
К нам на Землю явилась тайком.
Но конец красоте неминуем —
С каждым днем ночь темней и черней.
Мы по «Белой» слегка потоскуем —
Подождём новых Белых ночей.
Кладбище
Покоится тут мало стариков,
Но тех не счесть, кто жизнь начинали,
Не долюбили и не доиграли,
И принесли сюда их не с фронтов.
Их хоронили школами, домами,
Бывало, погибал и детский сад.
Без отпеваний хоронил их Ленинград.
И без гробов, без маршей. Со слезами.
Они не досмеялись, не допели —
Насыщен недобором этим воздух.
Совсем не так ко всем другим погостам
Мы к этому душою прикипели.
Мы отзовёмся жалобе беззвучной
За всё, что они в жизни не успели.
И главное лишь в том, чтоб мы сумели
Найти в делах страданьям их созвучье.
Кораблик
Из Александровского сада,
Где в небо с силой бьёт фонтан,
Адмиралтейского фасада
Колон виднеется орган.
Он строен так, что будто звуки
Несутся с этих колоннад.
Быть может, это Баха фуги,
А может волны так звучат.
Когда форштевень разрезает
Очередной наскок волны,
То вверх, то вниз корабль бросает
Волной от носа до кормы.
И паруса наполнил ветер,
Кораблик вознеся на шпиль.
Сияет в небе каждый вечер.
И нипочём ни шторм, ни штиль.
Осень в городе
Скольжу по лужам тротуаров,
А лужи словно зеркала.
И в них, как будто в двери баров,
Жизнь с мокрых улиц забрела.
Там фонарей бредут шеренги,
Прохожих ноги мельтешат,
И наших мест аборигенки
С зонтами по делам спешат.
А рядом красные трамваи
Ползут вдоль улиц, как ужи.
Автомобилей пёстрых стая,
Увязнув в пробке, не спешит.
И дождик водопадом ливней
Деревьев растрепал убор —
Их рыжий цвет декоративный
Сорвал небесный бутафор.
Ангел Измайловского сада
Спустился ангел на скамейку
В пальто и шляпе старомодных,
Стихи читает – не статейку,
С ним зонт от «прелестей» погоды.
Он символ петербуржцев старых,
И в тоже время их хранитель.
Он не любитель будуаров –
Он петербуржский долгожитель.
Невзгоды, голод переживший,
Хранит душевную культуру.
Он здешний, местный, он не свыше,
Не ждёт от власти синекуру.
Хранит в себе интеллигентность,
Добытую с годами мудрость.
Наш ангел любит эту местность:
И дождь, и заморозки утром.
Он зонтик свой закроет к лету,
Но ни за что не сложит крылья.
Нам от него бы … эстафету,
Чтоб жлобов побороть засилье.
По Питеру с Блоком
Вечер зимнего дня,
мелкий снег на дворе.
Застилает туман
мутный свет фонарей.
Я шагаю пешком
мимо сонных витрин
из пустого вчера
в неизвестность пучин.
В мир магических слов:
«Ночь, аптека, фонарь».
В тот исчезнувший мир,
Где Петруха главарь.
Где шагают двенадцать
Через кровь и хаос,
Через Катькину смерть –
Впереди сам Христос.
Но не знает никто,
Что же нам суждено.
И увидишь ту ночь
Разве только в кино.
Летний сад
Я в переулке жил, он с Летним садом рядом.
Там на аллеях спят мои следы.
От вазы яшмовой до Фельтена ограды
С друзьями и один я часто там бродил.
Весной и летом, днём и белой ночью
Стихи читали мы под шелест старых лип,
И песни пели про девичьи очи,
И слушали в тиши шагов знакомых скрип.
Там и теперь, наверно, наши тени
Глядят задумчиво на мраморы богинь.
А те, кто перешли в иное измеренье,
Там тоже помнят сад среди других святынь.
Давно я не был там. Теперь там бьют фонтаны.
Но, как и прежде, пара лебедей
Волшебной красотой на сердце лечат раны,
И там Крылов сидит – наш басенный сенсей.
За лучшей в мире, за прекраснейшей оградой
Вся ширина Невы в гранитных берегах.
На свете для меня нет лучше в мире сада –
Не первый раз его прославили в стихах.
Петербург
Мне дорог каждый камень твой,
Аллей садов и парков шелест.
Зимой там снег ковёр расстелет,
Пленяя новой красотой.
Закружатся метели, вьюги,
Промчат машины в полутьме,
И в этой снежной кутерьме
Дома в обнимку, как подруги.
В двенадцать ровно пушки выстрел,
Сменив привычный бой часов,
Вспугнет застывших в камне львов
И приведет в восторг туристов.
Мерцанье к ночи фонарей
Дополнится подсветкой зданий,
Вождей и царских изваяний,
России лучших сыновей.
Нет, не забыть нам город наш –
Он поселился в нас навечно!
Пусть наша жизнь не бесконечна,
Нам Бог простит такую блажь.
* * *
Смеркается. Длиннее стали тени,
Повеяло прохладой от пруда.
Размыты очертания растений –
Всё замирает, словно навсегда.
Но вот ночная тьма на землю пала,
Слились неразличимо даль и близь.
Всё спит. Всё тихо. И молчит устало
Ночь долгая, как будущая жизнь.
* * *
День наступил и угас,
Словно огарок свечи.
Мир в темноте без прикрас,
Как первозданный почти.
Долгая, долгая ночь,
Чуть не до самой весны.
Рвутся из памяти прочь
Думы, одетые в сны.
|