ЕВА
Где слов мне взять, чтоб в красках и подробно
прогулку по прибрежью описать,
поскольку впечатленья бесподобны?
Вот расстаралась же природа-мать!
Крутые скалы, золотые пляжи,
стекающий с предгорий зябкий бриз…
Реальные картины, не коллажи.
Волнующий библейский парадиз.
Взгляд Евы, гипнотический, пытливый
и обещающий любви утех,
и язычок ликующе-болтливый,
и переливчатый игривый смех.
Морская ширь раскинулась пред нами.
Прибой волнуется у наших ног,
накатываясь пенными волнами,
и я волнуюсь…
Даже изнемог…
И наконец-то всё переменилось;
соприкоснулись, наконец, тела.
– Прости меня за то, что я дразнилась,
ведь я сама уже изнемогла…
РАШЕЛЬ
Когда за утренней зарёю
в глаза ударит первый луч,
мы на крылечко дверь откроем
и за собой запрём на ключ.
Мольберт возьму любимый, старый,
и краски - лучше акварель.
Еды немного и гитару
возьмёт любовь моя Рашель.
Пойдём дорогою знакомой,
минуя мельницы остОв,
поля с забытою соломой
и заросли густых кустов.
И на пригорке у опушки
в тени молоденьких берёз
я выпью молока из кружки
и нарисую речки плёс:
в свободной технике (фристайле)
в реке плывёт мадмуазель.
Её рисую я в гризайли -
в оттенках серого Рашель.
Когда она, как Афродита,
богиней выйдет из воды,
я дам ей порцию бисквита -
любимейшей её еды.
Себя увидев на рисунке,
она одобрит "перформАнс".
В награду мне на шестиструнке
сыграет и споёт романс...
Я преклоню пред ней колени:
- Как ты прекрасна, ma Rachelle!
- Рисуй меня всю жизнь, мой гений!
Мой Тициан, мой Рафаэль...
КЛАРА
Шаги прохожих, звуки их речей
мешают спать поэту в странной ночи.
Лежит один, ненужный и ничей,
наперсницей к кровати приторочен.
Она ушла, и он осиротел,
освободилось место на подушке.
Таков, поэт, печальный твой удел –
быть по ночам любовницы игрушкой.
Простить Её?
Ведь Ей замены нет…
Она прекрасна в полумраке ночи…
Прости Её, униженный поэт!
Ты ж этого, признайся, хочешь…
Бессонница…
Давно уж рассвело.
Неяркий лучик зимнего восхода
проник сквозь штору, осветил чело
и стол, где карт рассыпана колода.
Поэт привстал и развязал ремни,
и взял перо дрожащею рукою.
В холодной утренней полутени
он вспоминал с тоской пережитое.
И написал классический сонет
о том, как притороченный к кровати,
он любовался Ею, как эстет,
и позабыл о фотоаппарате…
...Она вернулась.
Хлеба принесла
и сигарет, и коньяка бутылку.
И вновь любовь, как роза, расцвела
стремительно и страстно-пылко.
Он прочитал Ей утренний сонет,
Она внимала, глаз не поднимая…
- Ах да! Я принесла тебе кларнет –
сказала Клара – может быть, сыграешь?
И он сыграл ей "Маленький цветок".
Она, как баба, в голос разрыдалась.
А он сказал ей: - Я ведь одинок…
Ты не уйдёшь?..
И с ним Она осталась…
|
