Вот и снова страну поднимают,
На заученный, громкий обман.
О победах взахлёб сообщают,
Закрывая глаза на туман.
Президент наш, нахмуривши брови,
Скажет гордо разинувши рот:
"Не жалейте ребята вы крови,
Будет славен страны патриот".
Где-то маршал начертит на карте,
Жирной ручкой победный кружок:
"Одолеем врагов мы на старте,
Смело в бой отправляйся дружок".
А в тылу — фейерверки и речи,
Тосты громкие славят успех,
Только вдовы считают там свечи,
Да детей, что остались без тех.
Нам внушают с экранов проворно,
Подают, как священный урок:
«Смерть — почётна, а трусость — позорна!
Потерпите ещё так годок».
И народ, почесавший затылок,
Скажет — полно нас смыслам учить:
"Может, хватит геройских нам ссылок?
Может, дайте нам просто пожить?"
И министры, пригладив причёски,
С важным видом начнут убеждать:
"Есть отчёты, таблицы и сноски,
Значит, надо ещё подождать".
И вот заново красят плакаты,
И гремят обещания вождя,
Мы не верим уже в эти даты,
Но уходим, судьбу не судя.
А на кухнях, под лампой коптящей,
Будет шёпот сквозь нервный смешок:
"Мы герои — народ настоящий,
Только жить бы хотелось чуток".
Снова лозунг натянут на площади,
Снова марш загрохочет с утра.
Нам твердят про победные почести,
А народу б прожить до утра.
И старик, прикуривший от спички,
Скажет тихо, бросая во мглу:
"Все победы, они по привычке,
А могилы всегда по числу".
А чиновник, усевшись повыше,
Развернёт свой торжественный план:
"Чем беднее народ — тем он тише,
Тем надёжней наш полный карман".
И добавит он тоном игривым,
Поправляя нагрудный свой знак:
"Главный подвиг — быть терпеливым,
А сомнения — вредный пустяк".
А народ, глядя искренне строго,
Скажет тихо, но зло и всерьёз:
"Нам не надо величия пустого,
Нам бы правды услышать без грёз".
И мальчишка, сжимая тетрадку,
Спросит жёстко у старых отцов:
"Почему же мы платим порядку,
И считаем своих мертвецов?"
А отцы, опустивши ресницы,
Подавляя души ярый стон:
— "Мы когда-то поверили в лица,
И очнулись среди похорон".
Снова диктор торжественно, внятно,
Сообщит нам про новый рывок:
"Всё идёт, как задумано, штатно,
Потерпите ещё хоть чуток".
И начальство, поднявшись на сцену,
Вынуждает народ признавать:
"Кто с сомнением, тот портит нам смену,
Герой должен в стране умирать".
А народ, усмехнувшись устало,
Скажет тихо, но твёрдо в ответ:
"Нас достало уже... всё достало,
Просто веры в начальство уж нет".
Снова круг замыкает привычное,
Лозунг вечен, как старый гранит:
"Власти дело, почти, что эпичное,
Увы, совесть господ не болит".
Льются лозунги мужа речистого,
И сияют, как медный металл:
Умирают за власть все неистово,
Кто о жизни светлой мечтал.
А внизу, в коммунальной усталости,
Где чай стынет и правда глуха,
Проживают народные жалости,
В страхе вечном земного греха.
И замечу без крайней тревожности,
Пелену с глаз рассеяв, как дым:
Правда власти — процесс невозможности,
Но, кто скажет про это живым?
Время мчит, не сбиваясь с традиции,
Лишь меняя цвета орденов,
Чтобы власть всегда жила в кондиции,
Ей нужна смерть простых дураков. |
Весь Кремль жиды.