Здесь нет надгробных речей — мы немы.
По сто — и хороним.
Мы царским хоромам гожи —
Мы кости да кожа…
Больный, одинокий, потерянный, голоштанный,
Над нами сгорают звёзды, кричат каштаны.
И нет ни подъездов больше, ни штор на окнах,
Ушла в проливные ливни и там промокла.
На девять ночей закрыла замков засовы,
Как младшая дочь упала на гроб сосновый.
Кормила младенца ложью, поныне кормит,
На камень легла покорно, да в землю корни.
Горели в глазах глухие леса и сёла,
Смеялась она — и стала как смерть весёлой.
Ходил к ней по тёмным тропам в ночи курчавый,
Вороны клевали крышу, грачи скучали…
Запомни меня красивым — в ответ молчишь ты,
Расквашенный по веснушкам мой нос мальчишки.
Разбитые мои окна, мои аллеи,
И песенка одиноких — «приди, налей мне».
Аксёнов тебе роднее, родней Азаров,
Как шум площадей столицы и их базаров,
Как царских конюшен сена и повод лени,
Как в барских прудах верховка и мёртвый Ленин.
А я так люблю ромашки — они полезней,
Я знаю весь чёрный список твоих болезней:
Ячмень, недосып, простуда, отёки почек,
Читаю в твоих заметках врачебный почерк.
Кричу на тебя на кухне и бью посуду:
«Повсюду твои тетради, и ты повсюду»
Не ранят твои упрёки, злой взгляд не ранит,
Красивее всех гераней твои герани.
В ответ говоришь, доводит свекровь седая,
Что вот, поперхнулась горем, себя съедая,
Что будто в квартире дети растут под ругань,
А после звонишь поплакать тупым подругам
Но утром с восходом солнца даёшь мне право
Влюбляться в тебя, в родную мою отраву,
Гореть и расти в пустыне святой оливой
И, падая по дороге, бежать к заливу…
Но если тебя не будет, нигде не будет
Меня пусть не ждут, не кормят, не бьют, не будят
Не роют войны траншеи, не жгут курганы
Я буду ходить по свету, ходить кругами.
Пришли и со стен собора все лица стёрли,
Но что-то текло по венам, горело в горле.
Осталось тебя коснуться, осталась малость,
Но ветры в лицо мне дули, и всё ломалось.
|
