Он,
как медведь,
в прокуренной берлоге
был необщителен
и нелюдим.
Носил свой взгляд,
придирчивый и строгий,
всегда с собой.
Взгляд был необходим,
когда он думал,
например, о рае;
когда глаза
он к небу воздымал.
Но иногда он,
едучи в трамвае,
под шляпу взгляд свой
прятал и дремал.
Бывало,
что походкою не шаткой,
но и не лёгкой,
он ходил пешком.
И в зеркальце карманное
украдкой
смотрелся
и совсем не ангелком
себя в нём видел и,
вздыхая тяжко,
оттенки тишины
он искажал.
А сигареты
он курил взатяжку,
когда в берлоге,
как медведь, лежал.
И с ним случалось
иногда такое…
Всё, что от неба
скрыто до поры,
он прозревал…
Потом не знал покоя…
Корил себя:
как мог забыть мирское
в себе?
И выбирался из норы,
чтоб снова
завертеться в круговерти,
за каковую
жизнь он принимал
от своего рождения
до смерти.
И снова взор свой
к небу воздымал…
Он откровения
хранил подспудно
(они когда-то
в голову пришли),
что будет на погосте
в Долгопрудном
на бренный мир
смотреть из-под земли…
|
