На сучьях с треском занималось пламя.
Я склянку с розжигом поодаль отложил.
Запахло дымом и другими временами,
в которых сразу сожалеешь что не жил.
Огонь струился, язычково торжествуя
над деревянным зодчеством костра.
Но этот терем не сжигался вхолостую.
Он что-то значил, прогорая, как Москва.
Он значил что-то отдаленнее и старше -
суд инквизиции, захват монастыря,
огонь в пещере, чтобы не было так страшно,
зажжённый факел - отбиваться от зверья...
Я загляделся на огонь, как на картину.
И, восхищаясь, что не страшен ей огонь,
я различал бессмертные мотивы,
дровишки слушая и впитывая вонь.
Сжигал дворцы и пожирал библиотеки,
священнодействовал, отапливал, пытал...
Язык огня, сказавший всё о человеке,
переведенный, как Писание, в металл.
Я жег костёр и экономил чувства,
ни слов, ни мыслей не расходуя вовне,
любуясь медленно единственным искусством,
которым homo овладел вполне. |
