Греми, мой стих, проржавленной трубой,
Сквозь копоть фабрик, лающих собак.
Мы влюблены в чужую боль,
Как мухи в липкий, сахарный бардак.
О, сколько нежности в разверзнутой могиле!
В ней корни пьют не кровь, а темноту.
Мы никогда, по сути, и не жили,
А лишь держали жизнь во рту,
Как горький шар из дыма и железа,
Боясь его разжевать и проглотить.
Но правда, словно бешеная стерва,
Придет нас всех на органы скрутить.
И в тот момент, когда утихнет ветер,
И лопнет мочевой пузырь души,
Мы станем всем, что так любили в свете:
Комком земли, сырым побегом ржи,
Движением воды в глубокой скважине,
Оскалом ржавым выбитых зубов.
Люби меня, пока мы не раздавлены
Ступней безжалостной богов.
Люби вот так — без нежности сопливой,
А с хрустом, с мясом, вырвав из грудной
Всю эту грязь, что делала счастливым,
Всю эту слизь, что мы звали судьбой.
Пусть это грязно. Грязно, но правдиво.
В грязи зарыт алмазный уголек.
Жизнь — это кал, который торопливо
Рождает на асфальте василек. |
