В летние дни моего школьного детства дедушка Леонид Генрихович взял меня с собой в поездку к своим друзьям в Алтайский край. Супружеская пара, Яков Авраамович и Анна Ивановна, выйдя на пенсию, перебрались из города в деревню, встретили нас гостеприимно. Деревня, где они жили, раскинулась недалеко от Барнаула и утопала в зелени. Вокруг тянулись густые леса, пахнущие смолой и свежестью, а неподалёку извивалась прозрачная река. Дом Якова Авраамовича и Анны Ивановны был добротный, деревянный, окружённый просторным садом. В саду росли яблони, груши и сливы, а между грядками с овощами распускались пышные яркие цветы, создавая ощущение цветущей, ухоженной гармонии.
Мой дедушка проводил время с другом на рыбалке. Их дружба, начавшаяся ещё в молодости, сохранилась на всю жизнь. Любили подшучивать друг над другом, но за весёлым смехом всегда чувствовалось глубокое уважение и доверие. А я помогала Анне Ивановне по дому. Она была очень хозяйственная, все грядки ухожены, а кухонные мелочи безупречно чисты. При этом Анна Ивановна оставалась добродушной, двигалась размеренно, не торопилась. Улыбаясь, она говорила: «Главное, чтобы работа приносила радость». Я училась садоводству, ухаживала за растениями, а иногда просто сидела рядом, слушая её советы и истории. Днём я загорала на мягкой траве и купалась в речке. Всё было наполнено спокойствием и неторопливой радостью.
Сидя на лавочке у дома, мы разговорились с Анной Ивановной.
— Лето всегда кажется таким длинным, — сказала я, глядя мечтательно на облака в небе, — но всё равно пролетает быстро. А мне так хочется, чтобы оно никогда не кончалось.
— Так ведь лето, милая моя, не для того, чтобы длиться вечно, а чтобы оставить тёплые воспоминания, — ответила она, держа в руках миску с малиной, из которой собиралась позже сварить варенье.
Вечером пришла старенькая, сухонькая женщина в элегантной шляпке. Это была мать Анны Ивановны, жившая рядом. Ей было почти сто лет, но выглядела она словно мудрая волшебница. У меня промелькнуло в голове, что если она достанет из сумочки волшебную палочку, то я не удивлюсь. Потом с рыбалки вернулись деды. Мой дед держал в руках удочки и улов: два судака и щуку. Яков Авраамович, улыбаясь, протянул Анне Ивановне букет полевых цветов. Меня попросили поставить их в вазу, но, не найдя подходящей, я поставила цветы в обычную стеклянную банку. И они всё равно смотрелись красиво. Наверное, я тогда впервые задумалась о любви и о том, что хочу таких же отношений с будущим женихом, чтобы в них нашлось место для маленьких чудес повседневности, например, как этот скромный букет.
Мы собрались за ужином впятером. Стол был накрыт щедро и с любовью. Свежая жареная рыба, наваристый суп, традиционные алтайские сыры, травяной чай, пахнущий луговыми просторами, мятные пряники и мёд. Дедушка Леонид Генрихович и его друг Яков Авраамович начали весёлые разговоры о рыбалке. Они перебивали друг друга, спорили, кто поймал самую большую щуку, и с азартом показывали руками размеры улова. Всякий раз рыба становилась всё длиннее и толще. Если бы они спорили ещё час, то щука превратилась бы в кита, подумала я, но не сказала этого вслух.
Покачав головой, Анна Ивановна улыбнулась и промолвила: «Ну-ну, сказочники!», а её старенькая мать слушала их с лёгкой ироничной улыбкой. Тогда мой дед встал и показал, как «та самая рыба» чуть не вырвала у него удочку, а Яков Авраамович возразил:
— Да если бы не я, она бы тебя в речку утащила!
— Ну и что? Я бы тогда хвалился, что это рыба меня поймала, а не я её, — ответил мой дедушка, хитро подмигивая мне из-под очков, — Вот был бы улов! Рыбак попался!
Все засмеялись, а чай в чашках задрожал. Уютный свет лампы, вкусная еда и весёлые истории превратили ужин в маленький праздник. Анна Ивановна поправила скатерть на столе и взглянула на свою мать. Та сидела прямо, допивая чай.
— Мамочка, вот они смеются, а ведь рыбалка — дело серьёзное. Река и лес требуют уважения. Рыбалка учит терпению, внимательности и смирению перед природой. Без этого улова не будет.
— Верно, — старушка изящно сложила руки на коленях. — На Алтае всё живое. И река, и лес, и человек. Кто смеётся над природой, тот сам потом станет её игрушкой.
Глаза, наполненные вековой мудростью, задержались на мне, и старушка не удержалась от новой истории:
— У староверов, что живут здесь за лесом, всё аскетично. Они живут тихо и с уважением к земле. Встают с рассветом, трудятся до темноты, и каждое дерево для них значимое, потому что в нём они видят отражение собственной души.
— Да, — согласился Яков Авраамович, откинувшись на спинку стула и поправив ус, — жизнь у них проста, зато крепка. И Алтайский край такой же суровый и щедрый.
Он задорно улыбнулся, отломил кусочек хрустящего хлеба и добавил:
— А я вот знаю одну местную семью. Там мать язычница, отец мусульманин, один дед иудей, другой старовер, а бабка православная.
— Вот уж собрание мировых религий под одной крышей! — заметил мой дедушка, лениво постукивая пальцами по кружке с чаем.
— Так их дети придумали игру, — продолжил Яков Авраамович, — называют имя Бога, а потом угадывают, в какой вере ему поклоняются.
— Но как бы ни называли Бога, все простые люди молятся об одном и том же: о любви, здоровье и мире. И в этом мы все едины, даже если наши духовные пути разные, — заключила мама Анны Ивановны.
Разговор постепенно стих, ужин подошёл к концу. Старушка почтенно коснулась полей своей шляпки, чуть приподняв плечи, словно сделала маленький реверанс. Анна Ивановна неспешно пошла её провожать. Вечер угасал, я вышла на крыльцо, вдохнула свежий садовый воздух и посмотрела на звёзды, которые казались особенно близкими. Ночью сон пришёл быстро, убаюкивая мои мысли о том, что я влюбилась в Алтай и этих людей. В их простоте и радушии было что-то настоящее, то, чего так не хватало в городской жизни.
А утром на столе уже стояли дымящийся кофе с молоком, шакшука с ароматом специй, румяные оладушки и миска свежей малины со сливками. Хозяйка то поправляла прихватку на ручке чайника, то пододвигала тарелку поближе, чтобы никому не пришлось тянуться. Мы расселись вокруг стола, а мой дедушка, отхлебнув кофе, вдруг заговорил:
— Ну, слушайте, что со мной сегодня приключилось. Проснулся я в четыре утра, решил пройтись через лес по дороге, которая ведёт к деревне староверов, о которых вы накануне рассказывали.
— Ты проснулся в четыре утра? — усмехнулся Яков Авраамович.
— Ну да, что-то не спалось мне, — дедушка продолжил рассказывать серьёзно, но с огоньком в глазах. — Утро было туманным, всё вокруг окутано серым дымом. Иду я, значит, и вдруг вижу, как вдоль дороги, сквозь деревья, в тумане плывёт чёрная тень. Я-то сначала не поверил своим глазам, протёр их, ну, точно тень!
Дед резко развёл руки в стороны и медленно двинул их себе, показывая, как эта тень надвигалась на него. Его голос стал чуть громче, дрожащим от впечатления. Я слушала, раскрыв рот, даже уронила ягоду опять в сливки.
— Стою, сердце колотится, а эта тень между деревьями двигается. Всё ближе и ближе ко мне… Я уж креститься начал, думаю: ну всё, пришёл мой конец.
— Медведь? — коротко спросил Яков Авраамович, наклонившись вперёд.
— Ага, медведь в чёрном облачении! — дед хихикнул и сделал паузу, отпивая кофе. — Оказался ваш местный батюшка в рясе. Тоже решил с утра променад устроить. Мы поздоровались, познакомились, немного пообщались. А я-то ведь сначала почти попрощался с жизнью!
Все снова рассмеялись. Из открытого окна было видно, как яблони и груши плавно покачивались. На кухне аппетитно пахло, белоснежная скатерть на столе лежала ровно, в движениях хозяйки чувствовалась забота о нас. Я смеялась вместе со всеми, ещё не подозревая, что это лето навсегда останется в моей душе светлой памятью о тех краях, дедушке, его друге Якове Авраамовиче, Анне Ивановне и её матери, которая была очень похожа на волшебницу.
