Глава I Переселенцы

 Тёплая, мягкая, пушистая пыль… Обернёшься, а на ней узор от лаптей. Всего мгновение, и он рассыпется на мельчайшие частички под деревянным колесом телеги.
Колесо оставит в пыли глубокую полосу, но и та тут же исчезнет под копытами лошади, тянущей за собой телегу, гружённую доверху узлами с пожитками семьи Анук. Анук сидит на телеге, свесив ноги над дорогой. Она не замечает, как появляются и исчезают узоры в пыли. Всем её вниманием владеет новая кукла. Кукла и вправду красивая. Саюк любит свою куклу, но от новой куклы Анук трудно отвести глаза. На ней расшитый вышивкой сарафан, высокая талия перехвачена красной лентой, на голове тухья. Маленькие жестяные кружочки, нанизанные на нити, свисающие по краям головного убора куклы, подрагивают на ветру. Лица нет. Куклам не нужны лица. Бабушка говорит, что глаза — окна души, через них она может вселиться в куклу.
Солнце поднимается всё выше.
— Сегодня будет жарко. Дочка, иди сюда, садись на телегу, пусть ноги отдохнут.
Заботливые руки матери поднимают её на телегу, убирают волосы девочки под косынку.
Мама спрыгивает с телеги, идёт рядом.
Саюк жалеет лошадь. Изо дня в день та тащится по дороге вслед за отцом, который ведёт её за уздцы.
Саюк мала, но умеет считать до двенадцати. Ровно столько у неё было подопечных цыплят. Она пересчитывала их по нескольку раз на дню. Утром, когда открывала дверь курятника и выпускала на травку. Отбившихся от стаи находила в высокой лебеде у поленьев или в соседнем дворе, собирала беглецов вместе и опять пересчитывала. Жёлтые пушистые комочки в зелёной травке, подобно одуванчикам, незаметно оперились, стали белыми курочками. Мама обменяла их на горшок топлёного масла, и теперь Саюк считает рассветы, как верстовые столбы.
— Серёжка! Людям передохнуть надо, когда привал?
— Пиииить, пить хотца! — размазывает слёзы по чумазому лицу малыш, сын Илемпи.
— Серушке! Солнце уже давно перешло на другую половину неба, а мы всё едем! — доносится из хвоста колонны.
Серёжка передаёт уздечку старшему сыну, который идёт рядом с ним всю дорогу, и направляется навстречу еле двигающемуся обозу. Проводит ладонью по пыльным косичкам Саюк, достаёт из кармана фляжку с остатками воды и передаёт маме плачущего малыша.
— Доедем до места — отдохнём. Немного осталось…
Солнце клонилось к горизонту, кидая розовые тени на измождённые лица людей.
Дорожка вдруг изогнулась и скатилась под горку. Запахло травами, будто где‑то приоткрыли крышку глиняного горшка с травяным настоем. Остановилась замыкающая телега, и в тишине люди услышали журчание родника, который спрятался в траве.
— Водичка, водичка! — дети, спрыгивая с телег, бежали к речке.
Серёжка, улыбаясь своим мыслям, смотрел на односельчан. Пропустив перед собой всех, он подошёл к роднику, встал на колени, лицом на запад, набрал в пригоршню ледяной воды.
— Дедушка, бабушка, папа, мама, брат — пейте, родные, близкие — ешьте то, что мы едим… То, что мы пьём, вы тоже пейте… Мы сыты — и вы сыты… Пусть тяжёлые песни станут лёгкими… Пусть ваши души ходят в молочном озере… Угощайтесь, не оставьте… Будьте рядом. Помогите обжиться на новом месте… Угощайтесь, не оставьте…
    Проговорив вполголоса свою молитву, он достал из плечевой сумки кусок сыра, одно яйцо и ломтик хлеба и бросил в траву.
Потом он устало поднялся на ноги, повернулся к сельчанам.
— Вот мы и дома. Распрягайте коней.
Старший сын Серёжки — Сетнер и его друзья ловко стреножили распряжённых лошадей, хотя в этом и не было необходимости. Кони так устали, что не могли далеко уйти.
Торопясь успеть до темноты, мужики рубили иву на шалаши. Дети сидели на телегах под присмотром Савдепи — бабушки Анук. Она рассказывала сказку про маленькую птичку, которую приютили ёлка и сосна. Саюк любила сказки, но эту историю она слышала много раз. Тихонько спустившись с телеги, девочка побежала к матери, которая вместе с остальными женщинами косила траву, расчищая место под шалаши.
Трава падала подкошено, послушно‑ровно ложилась на ранее упавшую. По срезам её бежали капли и стыли, источая душистый аромат. Взвилась и жалобно закричала птица. Илемпи отложила серп, развела стебли высокой овсяницы. Гнездо с маленькими в крапинку яйцами лежало на земле.
— Двенадцать! — мгновенно сосчитала Саюк.
Перепёлка в отчаянии кинулась к земле, припадая на крыло.
— Она ранена? — вскрикнула девочка.
На её голос обернулись мужики. Серёжка, отложив топор, подошёл к дочери.
— С ней всё в порядке. Пытается увезти нас подальше от гнезда. Оставьте её в покое. Поставим шалаши в стороне.
Срубленные ветви очищали топорами от мелких веток, вытёсывая шесты. Толстые концы их вкапывали в землю под углом друг к другу, укладывая их по кругу другими концами друг на друга. Поверх этого каркаса набрасывали охапки скошенной травы.
После тяжёлого дня в своих шалашах падали и мгновенно засыпали люди. Сквозь небрежно накиданную траву по самому верху шалаша плыл звёздный кораблик, качался на волнах неба, нырял в наплывающее облако, выныривал и опять нырял. Тихо звенели его тугие паруса. Саюк стояла на его палубе, вдыхая полной грудью слабый бриз.   Ей казалось, что кораблик ведёт её сквозь время — туда, где ещё не было ни дороги, ни пыли, ни усталости. Где дома стояли не наскоро сколоченные, а крепкие, с резными наличниками, где куры не менялись на масло, а неслись каждый день, где куклы имели лица, а дети не считали рассветы как вехи долгого пути.
Во сне она протянула руку к звезде, и та упала к ней в ладонь — маленькая, тёплая, словно только что испечённый хлеб. Саюк прижала её к груди и проснулась.
Утро пришло с криком петуха, которого привезла с собой бабушка Савдепи. Солнце уже висело над холмами, обливая золотым светом свежевыстроенные шалаши. Женщины разжигали костры, мужчины проверяли орудия труда. Всё вокруг дышало непривычной тишиной — ни стука колёс, ни ржания лошадей, ни окриков погонщиков.
— Саюк! — позвала мать. — Помоги воду принести.
Девочка схватила деревянное ведёрко и побежала к роднику. Вода здесь была иной — холоднее, с привкусом камня и мха. Наполняя ведра, она заметила на берегу отпечаток звериной лапы. Большой. Наверное, волк. Но страха не было — только любопытство.
Село ожило. Дети бегали между шалашами, женщины развешивали постиранную одежду, мужчины чинили упряжь. Илемпи, та самая, что нашла гнездо, теперь угощала всех квасом
— А что дальше? — спросила Саюк у матери, наблюдая, как та месит тесто для лепёшек.
— А дальше — земля. Надо пахать, сеять, ставить настоящий дом.
— А куклы?
Мать улыбнулась:
— И куклы будут. Только сначала — хлеб.
К вечеру, когда солнце снова склонилось к горизонту, Серёжка собрал всех у общего костра. В котелке варилась уха из рыбы, пойманной в ближнем ручье. Дым поднимался прямо вверх — к тем самым звёздам, что плыли по небу, как кораблики из сна Саюк.
— Завтра начнём распашку, — сказал Серёжка. — Земля добрая, я проверял. Будет хлеб — будет и жизнь.
Кто‑то запел тихую песню — ту самую, что пели ещё в старом селе. Голоса сливались, плыли над полем, смешивались с шорохом травы и плеском воды. Саюк прижалась к матери и закрыла глаза. Теперь она знала: этот путь закончился. Начинался другой.
       На следующее утро село пробудилось с первыми лучами солнца. Воздух был пропитан запахом свежей земли и дымка от костров. Серёжка, едва успев умыться холодной водой из родника, уже раздавал распоряжения:
— Сетнер, бери парней — надо расчистить поле к востоку от ручья. Илемпи, собери женщин: будем копать огород. Савдепи, присмотри за малышами да расскажи им, как раньше в наших краях первую борозду проводили…
Саюк, притаившись за шалашом, прислушивалась. Ей хотелось помочь, но мать строго велела:
— Сначала научись воду носить, потом — тесто месить. Работа ждёт всех, но по порядку.
Девочка вздохнула и взялась за кувшин. На этот раз она шла к роднику не одна — с ней увязалась Анук, всё ещё не расстававшаяся с новой куклой.
— А почему мы не можем сразу дом построить? — спросила Анук, поглядывая на шалаши.
— Потому что земля сначала должна нас принять, — пояснила Саюк, вспомнив слова матери. — Сначала пашня, потом дом. А кукла твоя пусть пока с нами в шалаше живёт.
Анук нахмурилась, но промолчала.
       К полудню мужчины, скинув рубахи, уже вгрызались лопатами в неподатливую землю. Почва, не знавшая человеческого труда, сопротивлялась: камни цеплялись за лезвия, корни старых трав тянулись словно живые. Но Серёжка не унывал:
— Зато потом, когда взойдёт рожь, будем знать — это наша земля. Каждая пядь — наша.
Женщины тем временем разбивали грядки под овощи. Илемпи, размахивая серпом, очищала участок от бурьяна, а остальные рыхлили почву деревянными лопатами. Саюк, несмотря на малый возраст, усердно носила воду в глиняных кувшинах, стараясь не расплескать.
— Молодец, — похвалила её мать, вытирая пот со лба. — Сегодня ты уже почти взрослая.
Саюк улыбнулась. Взрослость, оказывается, была не в том, чтобы носить длинные юбки или заплетать косы, а в том, чтобы делать дело.
    Когда солнце коснулось верхушек деревьев, работа остановилась. Люди собрались у общего костра. В котелке булькала похлёбка из сушёной рыбы и кореньев, а в золе пеклись дикие луковицы — первые дары новой земли.
Савдепи, сидя на табурете (единственной уцелевшей вещи из старого дома), начала рассказ:
— Когда-то давно, ещё до моих прабабушек, пришёл в эти края старик-странник. Шёл он много лет, искал место, где небо касается земли. И нашёл вот здесь. Поставил шалаш, посеял зерно, а на утро увидел — всё взошло за одну ночь. «Это земля благодатная, — сказал он. — Но она даёт только тем, кто умеет ждать».
Дети притихли. Даже Анук забыла про куклу.
— А куда старик потом ушёл? — прошептала Саюк.
— А никуда. Остался. И стал первым хранителем этой земли. Говорят, его дух до сих пор ходит по полям, проверяет, хорошо ли мы трудимся.
Серёжка, слушавший вполуха, вдруг поднялся:
— Завтра начнём ставить настоящий дом. Первый. Для тех, кто старше всех. Савдепи, это будет ваш дом.
   Старуха всхлипнула, прикрыв рот рукой.
Ночью Саюк снова увидела звёздный кораблик. На этот раз он был больше, с парусами из лунного света. На палубе стояли её цыплята — уже не жёлтые комочки, а взрослые куры с блестящими перьями.
— Мы вернулись, — сказали они. — Здесь хорошо.
Саюк протянула руку, и одна курица села на её палец. Перья оказались тёплыми, как солнце.
— Ты научишь нас танцевать? — спросила курица.
Девочка засмеялась и закружилась. Звёзды падали вокруг, превращаясь в зёрна, а зёрна — в цветы. Когда она