Боялась, что уподоблюсь «парню с полей», но узнав, что другой стрелец, который всего на пять дней младше меня, за аналогичный отрезок времени успел написать 103 книги, успокоилась.
О моих около двадцати и заикаться не стоит. Значит, ещё не вечер, нужно убрать заслон и двигаться дальше. Помня о том, что тот, кто не с полей, пишет, чтоб не сойти с ума или не приложиться вновь к бутылке, хотя претендует на звание гения. Совесть у него точно гениальная, чем лично я похвастаться не могу. Не хватало, чтоб ещё совесть мучила в наше непростое время. Всё горе от ума, совесть тоже плод ума и фантазии. Пусть буду трижды дурой, как меня и величают, чем страдать от собственной совести.
Не новость, что мужики меряются членами, о совести вслух обычно не говорят. У меня ни члена, ни совести, на равных с ними я не буду никогда. Двадцать для бабы потолок. Будь у меня член, я бы и больше выжала, ибо не отвлекалась бы на быт, готовку, уборку, стирку, на огород, на голод, на выживание, чужие проблемы, на детей, родителей, и ещё хер его знает, на что.
Между тем, хочется не писать (в стол, в никуда), а выразить свои чувства во весь голос. Людям неведомо, что и у меня есть голос. Слабый, невыразительный, никакой, но он есть. Будь у меня мощный, зычный, командирский голос, я бы, может, и не пристрастилась к писанию. Зачем утруждать себя, если можно достучаться до всех здесь и сейчас. Везёт горластым. У кого голос, у того и амбиции. Иногда таковым и целого мира мало. Вот бы раз в жизни со смаком заявить миру: «Они названивают мне, они умирают от желания договориться, они целуют мне задницу». Планка успешности за несколько дней вышла на новый уровень. Надо немного приподняться, чтоб удобно было целовать вам задницу.
Был с утра порыв – встать во весь рост, чтоб выдать во весь голос: «Эй, ухнем, эй, ухнем! Ещё разик, ещё раз!», чтоб забыть отметить ещё раз, что воз и ныне там. Бурлаки без члена вырвались из плена, да вот бежать некуда. Вычислят по звону бубенчиков, которых принимали за стальные яйца. Опять мне целый день со смеху по полу кататься.
Порыв не прорыв, слова привычно застряли в горле. Обречена на слова, которым не суждено быть озвученными, услышанными. Не беда, не впервой – вполголоса, вполсилы, на цыпочках, с оглядкой, с опаской. Слишком долго в ожидании чуда, которое сменилось ожиданием большей беды. С перерывами на катание по полу.
Лет тридцать назад мне один местечковый акын после совместного распития спиртных напитков, что до сих пор не запрещено законом, вынес суровый вердикт – любви нет, это всё выдумки поэтов. Зато мы обладали головокружительной свободой (ну, нам так казалось), были молоды, полны сил, и времена были лихие. Много чего компенсировало отсутствие этой самой любви. Было так же интересно, как сейчас. Вот бы тогдашнюю меня в наше пограничное время… Отсутствие не мешало радоваться весне, оттепели, всему-всему. Поэты подарили миру самую ходовую (после религии) иллюзию, доступную пилюлю, подсластитель, чтоб не так больно было жить и умирать. Избранные бредят ещё одной иллюзией, которую воспевали те же поэты, придумали мыслители, чтобы удобно было жить. Кто же придумал ещё большую жесть, за которую можно сесть?
Тут я умолкаю на полуслове, чтоб многозначительно выдержать паузу. Меня хватает на паузу, молчать красиво как-то не получается. Молчать можно по-разному: со значением и без. Молчание – это согласие, иногда это немой укор, но чаще полное равнодушие. Оно всегда выгодно – дурак сойдёт за умного, умный за безумного. Это коммуникативный инструмент на все случаи жизни, на авось.
Кому-то это в тягость, в диковинку, но мало кому в радость. Молчать, вслушиваясь в тишину, в себя, в Вечность, это – благо. Это моё обычное состояние, привычная стихия. Но я не рассчитывала однажды проснуться в мире, где все молчат… Уже в который раз вспоминается момент, когда с Арамбольской горочки спускается узник совести, узрев чудом, и, не обнаружив у Свит Лейка ни одного торчка, подумал, что он от дури ещё не отошёл. Он один на целом свете ещё находился на стыке лайтового и ковидного времён. Лайтово-кайфово было пока только ему.
На цыпочках, вполголоса, ибо всегда кто-то или спал, или писал, не то скажешь, вдруг кто услышит и что подумает – вот так всегда. В лесу орать во весь голос нельзя – а вдруг медведь, скорее, дух леса рассердится. Всё нельзя, от рождения до ухода. Умирать надо молча, вдруг что скажут, подумают. Молчать тоже надо умеючи, а вдруг не так поймут.
