А в это время сотрудник ГАИ Витёк сидел на своём привычном месте — за столиком под кондиционером в пивной «Тира», уютно расположившейся у самой крепости. В руке у него была кружка холодного пива, а старая служебная «Волга» скучала в тени, покрытая пылью. Из пивной тянуло вяленой рыбкой, а от крепостной стены — тенью и прохладой. Витёк задумчиво смотрел на новый дорожный знак «Стоянка запрещена», который он сам установил рядом с баром. Краска на табличке ещё не до конца высохла, и кое где потекла.
В выходные здесь всегда было многолюдно: съезжались отдыхающие, вдоль дороги выстраивались машины и и Витек время от времени обходил припаркованные автомобили, выписывая штрафы. Квитанции, конечно, не выдавал. Нарушителей было немало, и каждый рубль шёл в копилку — Витёк мечтал накопить на квартиру. Он возвращался за столик, делал глоток пива и с улыбкой наблюдал, как посетители в панике переставляют машины. Жара стояла невыносимая, лето подходило к концу. Ещё три-четыре таких выходных — и первый взнос за однокомнатную квартиру на окраине будет у меня в кармане.
Витёк прицелился в очередную машину, припаркованную в двух сантиметрах запретной зоны, и тут услышал детский голос:
— Дядя Витя, папа просил передать, что открылся сезон ловли раков!
— Это ты, Лёшка? Знаю, — ответил Витёк, не отрывая взгляда от нарушителя.
— Так чего же вы сидите? — настойчиво пробормотал Лёшка, дёргая его за рукав.
— Не видишь, у меня работа. Ещё знак на новое место переставлять. Здесь уже не клюёт.
— Папа сказал: завтра — за раками. И про наживку не забудьте.
— Ладно, — вздохнул Витек. — Передай: к семи утра у ангара, на старом месте. И без детей и женщин. Женщинам не место на корабле! — он выпятил грудь.
— Какой же это корабль? — фыркнул Лёшка.
— А что, не корабль? Хотя… лодка, точно, не корабль. Ещё и с дыркой на корме, — Витька почесал затылок. — Работы много, чинить некогда. Так и передай: раков будем ловить руками.
На следующий день, с утра мы с братом уже были на ногах. Зевая, сели в мою старую «копейку». В багажнике — сумка для раков, пара бутербродов и бутылка водки «для дезинфекции». Братишка, потирая глаза, шутил, что Витек, небось, уже разложил раков по размеру и ждёт нас с пивом наготове.
К ангару мы подъехали, когда солнце только вставало, а Витек, как и обещал, уже был там — сидел на ящике у входа с видом капитана, готового к путине. В лимане было тихо, ни ветерка, пригревало солнышко. Вода — как стекло: такая ровная гладь, что казалось, брось монетку — запрыгает, как по мраморному столу. Где-то вдалеке стояла цапля, высматривая добычу. Она так замерла, что мы заспорили: настоящая это цапля или чучело — для смеха. Из камышей доносилось редкое «плюх», как будто кто-то бросал в воду невидимые костяшки домино.
Одна беда — снастей не было. За пять лет рачницы сгнили. Остались только руки — мои, Витькины и брательника. Решили ловить по старинке, на ощупь. Спустились к воде. Разделись до трусов. Ил обволакивал щиколотки, стягивал ступни, но не отпускал — будто проверил документы и махнул рукой: «Проходи». Вода сначала обожгла холодом, но азарт взял своё. Понеслось.
И ведь ловилось! Раков было столько, будто они все эти годы только нас и ждали. Зашли в воду, пошарили по дну — и вот одна клешня, другая! За раз — по три, а то и по четыре рака. Столько, что еле успевали сортировать под водой, Жирных, с клешнями, как плоскогубцы оставляли, мелких выбрасывали. Сетки закончились. пришлось заменить на обычную авоську, а та тоже быстро наполнилась.
— Ща, подожди, — оглянулся Витька. — Я придумал способ получше.
И вдруг — крик. Оборачиваюсь — Витька орёт как резаный, руками машет, из воды выскакивает. Я уж подумал: змея? А он, красный, как помидор с базара, вопит:
— Рак! Рак!
Оказалось, что авоська у Витки была полна, а желание ловить раков не пропало. И он, наш гений, недолго думая, начал прятать раков… в трусы! Можно было сразу догадаться, чем это закончится. Один особо бойкий рак оказался не только с клешнями, но и с характером. Видимо, решил, что попал не в самое гостеприимное место, и пора защищать честь ракообразных. Понятно, что он схватил клешнёй…
Мы выручили Витю, вместе вытащили рака. Операция прошла быстро, но не без смеха (для нас). Брат держал Витька за руки, а я пытался аккуратно извлечь разъярённого рака. Тот, похоже, решил, что нашёл новый дом, и не собирался его покидать. Витя сел на корточки, отдышался, вытер глаза и простонал: «Уговорили. Теперь — только в авоську».
Мы рассмеялись, а Витька, потирая ушибленное, буркнул: «Ладно, раки победили. Но я их сегодня буду есть первым!»
Витька по жизни немного заикался — незаметно, когда волновался или выпивал. Мы иногда звали его В-Витька. А тут вдруг заикание пропало, и речь потекла, как горный ручей:
— Ну что, господа, — выдал он тоном профессора, — не соблаговолите ли вернуться в родные пенаты? Солнце уже садится. Что-то вы припозднились, дома ждут.
Мы с братом переглянулись. Это что, наш Витька? Тот, что обычно говорит: «ну чё, погнали», а в лексиконе — «гражданин» да «кореш»?
Решили, что хватит чудес на сегодня, и потопали к ангару.
Витькин ангар — сколоченный ещё при царе Горохе, ветхий, покосившийся, держался на честном слове и ржавых гвоздях, будто памятник старины. Внутри — старая моторная лодка на козлах, дощатый стол, уставленный банками с гайками и ржавыми крючками. В углу — раскладушка, вся в пятнах от чешуи. Там же пылились свёртки сетей, а на верёвке сушилась вяленая рыба — окуньки, вобла, а может, бычки, уже не разобрать.
Запах — смесь рыбы, мазута и старого холодильника.
Холодильник — отдельная история. Старый «Донецк», белый, с облезлыми ручками и щелью в дверце, через которую, казалось, выглядывало советское прошлое. Дверца скрипела, как в фильме про призраков. Снаружи — лёд, будто подвыпивший снеговик. Включался с звуком «бжжж… кхрр…», замирал, будто раздумывал, и вдруг рычал, как трактор. Мы вздрагивали. Но морозил он честно.
До ангара добрались быстро, животы болели от смеха. Уставшие, но довольные. Разожгли костёр, поставили ведро, вскипятили воду.
Варка раков — ритуал.
Вода должна закипеть. Соль — много, чтобы, как море. Лавровый лист, перец горошком, укроп. И главное — раки живыми (садисты), иначе мясо не то. Кидали партиями. Серо-зелёные, невзрачные, в кипятке быстро краснели — особенно тот, самый здоровый, из Витькиных трусов.
— Витька, твой? — спросил я.
Он кисло улыбнулся, потирая то самое место.
Запах стоял такой, что, казалось, весь пляж сбежится к нам.
Когда раки сварились, Витька с загадочной улыбкой кивнул на холодильник:
— Сююрприз.
Открыл дверцу — а там запотевшие бутылки «Жигулёвского», что Витька ещё с вечера закинул туда. С бумажными этикетками, что отклеивались от касания. Холодные, как родник.
Переглянулись — слов не надо.
Я открыл бутылку об угол стола, пена брызнула, запах хмеля ударил в нос.
— За охоту, — сказал брат.
Пиво пенилось, стол ломился. Сколько съели — не сосчитать. Сколько выпили — тем более. Костёр потрескивал. Мы размякли, разговоры текли лениво. Витька травил байки про свою «Волгу», брат вспоминал рейсы в Атлантике. Я — про сахалинского краба, которого варили в океанской воде.
Потихоньку нас сморило. Сон был сладким, как тот арбуз с пляжа.
Проснулись ближе к вечеру — от моего крика. Такой кошмар приснился!
Я — в лодке, обняв подушку. Братан — на раскладушке, с газетой на лице. Витька сидел на табуретке в трусах, задумчиво смотрел в кастрюлю с недоеденными раками и чесал то место, где всё ещё покалывало.
И тут — БАХ! — дверь ангара распахнулась, и на пороге — наши жёны с детьми.
А мы их и не ждали. Точнее, совсем забыли. Они весь день нас искали — мобильных же не было. Как в воду канули.
— Ага! Нашлись! — произнесла моя. — Мы с ног сбились, уже хотели милицию звать, а вы тут раков варите и пиво пьёте?!
— А я не переживала, — усмехнулась жена брата. — Всю жизнь в море, не впервой пропадает.
Витькина жена молчала, но глаза её метали молнии.
Витька состроил невинную мину, хотя сам был красный, как рак, и явно не от варки.
Поднял палец и выдал:
— Зато с добычей! Почти герои. А один даже ранен, — он кивнул на свои трусы с достоинством мученика.
— Где именно? — настаивала его жена, подступая ближе.
— Ну... там, — буркнул Витька и многозначительно затих.
Мы с братом отвернулись — чтобы не рассмеяться.
А потом всё закрутилось, как в добром семейном застолье.
Жёны, ворча, принялись наводить порядок: моя расставляла миски, с укоризной поглядывая на меня; братова резала хлеб; а Витькина, всё ещё косясь на мужа, выгребала из сумки еду — огурцы, помидоры, кусок колбасы.
Витька внёс полный таз раков на стол.
Алинка, учуяв добычу, влезла на табуретку и потянулась к ракам. Лёшка, не отставая, тащил из холодильника бутылку лимонада, но зацепил «Жигулёвское». Бутылка звякнула, пена брызнула.
— Эй, почтовый голубь, не твоё! — прикрикнул я.
Лёшка учил Алинку чистить клешни, но у неё всё выскальзывало.
— Это тебе не бахаху трескать! — пробормотал он.
Жёны, уже смягчившись, подшучивали над нашими «подвигами». Моя шепнула:
— Следующий раз хоть предупреждай, герой!
Костёр потрескивал, запах раков смешивался с вечерней прохладой. Мы сидели тесно, плечом к плечу.
Потому что вкусно.
Потому что лето.
Потому что Аккерман.
Потому что друзья — и немного сумасшедшая, но своя жизнь.
И я подумал: вот оно, счастье.
Простое, как авоська с раками.
