В тот первый раз, когда он упал, сраженный моей пулей, мир словно наполнился ярким, обжигающим светом. Радость? Да, это была именно она. Первобытная, звериная, но радость. Радость победителя, радость выжившего. Тогда, в начале войны, каждый немец был воплощением угрозы, символом надвигающейся тьмы. И вот, один из них лежал бездыханным, благодаря мне.
Потом все стало рутиной. Убийство превратилось в работу, в необходимость. Не было времени на размышления, на моральные терзания. Приказ есть приказ. Цель оправдывает средства. Война на уничтожение. Эти слова въелись в подкорку, заглушая остатки человечности. Я стал машиной, инструментом в руках государства. Нажимал на курок, видел, как падают тела, и не чувствовал ничего. Ни сожаления, ни злости, ни даже удовлетворения. Просто выполнял свою задачу.
Но лето сорок четвертого… Тот холм, пологий и зеленый, словно из мирной жизни. И они, немцы, бегущие в панике, как загнанные звери. Танк мог бы просто расстрелять их из пулеметов. Быстро, эффективно, без лишних хлопот. Но что-то во мне сломалось. Какая-то темная, спящая до этого момента сила проснулась.
Я скомандовал заряжающему: "Шрапнель! Картечь!"
Он посмотрел на меня с недоумением. Картечь – это не для танков. Это для пехоты, для ближнего боя. Но я повторил приказ, и он подчинился.
Выстрел.
Взрыв.
Клочья плоти, разбросанные по зеленому склону. Кровь, смешанная с землей. Крики, оборвавшиеся в одно мгновение.
И в этот момент… Я снова почувствовал это. Ту самую, первую, незабываемую радость. Радость убийцы. Радость человека, отнявшего жизнь.
Я поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Улыбаюсь, глядя на этот кошмар. И мне стало страшно. Страшно от самого себя. От того, во что меня превратила война. От того, что во мне пробудилось.
После войны я пытался забыть об этом. Пытался вернуться к нормальной жизни. Но тот холм, тот выстрел, та радость… Они преследовали меня во снах. Они напоминали мне о том, что я – убийца. И что где-то глубоко внутри меня живет зверь, готовый вырваться на свободу в любой момент.
Я так и не смог избавиться от этого чувства вины. И от той странной, пугающей радости, которую испытал тогда, летом сорок четвертого. Радости, которая навсегда отравила мою жизнь.
Я жил с этим грузом, с этой тенью, которая следовала за мной по пятам. Каждый рассвет казался мне напоминанием о том, что я пережил, о том, что я сделал. Я старался жить обычной жизнью, работать, общаться с людьми, но внутри меня всегда оставалась пустота, зияющая рана, которую не могли залечить ни время, ни раскаяние.
Иногда, в тишине ночи, я слышал отголоски тех криков, видел перед глазами разлетающиеся в стороны тела. И тогда, в самые темные моменты, мне казалось, что я снова чувствую ту первобытную, звериную радость. Это было ужасно, потому что я понимал, что эта радость – не признак силы, а признак того, что война сломала меня, превратила в нечто чудовищное.
Я пытался найти утешение в религии, в исповеди, но слова священника казались мне пустыми, неспособными проникнуть в ту бездну, которая образовалась внутри меня. Как можно простить того, кто сам не может простить себя? Как можно найти покой, когда в глубине души таится зверь, который однажды уже показал свою силу?
Я стал избегать людей, боялся, что они увидят во мне то, что я сам видел в себе. Боялся, что мой взгляд, мой голос, мои движения выдадут мою тайну. Я жил в постоянном страхе, что однажды, в порыве гнева или отчаяния, я снова почувствую ту самую, пугающую радость.
Годы шли, но шрамы на душе не затягивались. Я видел, как мир вокруг меня меняется, как люди строят новую жизнь, но для меня время остановилось там, на том зеленом холме, летом сорок четвертого. Я остался пленником прошлого, пленником своей собственной природы, которая оказалась куда более темной и жестокой, чем я мог себе представить.
Иногда я задумывался, стоило ли оно того. Стоило ли то, что я называл победой, той ценой, которую я заплатил. Стоило ли то, что я называл выживанием, того, что я потерял в себе. Я не находил ответов. Только тишина, только боль и только тот призрак радости, который преследовал меня до конца моих дней. Я был человеком, который убивал, и человеком, который боялся самого себя. И это было моим вечным проклятием.
Моя жизнь после войны стала бесконечным лабиринтом самообвинений и попыток заглушить внутренний голос. Я искал забвения в работе, в алкоголе, в случайных связях, но ничто не могло заполнить ту пустоту, которая образовалась внутри меня. Каждый раз, когда я видел кровь, даже самую незначительную, меня охватывал холодный пот, и перед глазами вставала та картина: зеленый холм, разлетающиеся в стороны тела, и эта жуткая, первобытная радость, которая тогда, казалось, была единственным настоящим чувством в моей жизни.
Я стал замечать, как меняются люди вокруг. Они старели, обзаводились семьями, находили утешение в простых вещах. А я оставался на месте, застывший в том моменте, когда я впервые почувствовал себя не человеком, а орудием. Я видел, как мои товарищи по оружию, те, кто тоже прошел через ад войны, находили в себе силы жить дальше, строить будущее. Но я не мог. Моя душа была слишком сильно искалечена.
Однажды, уже будучи глубоким стариком, я сидел на скамейке в парке и наблюдал за детьми, играющими на траве. Их смех, их беззаботность казались мне чем-то нереальным, чужим. И вдруг, один из мальчишек, споткнувшись, упал и разбил коленку. Кровь выступила на его штанах, и он заплакал. В этот момент я почувствовал, как внутри меня что-то дрогнуло. Это был не тот ужас, не та паника, которые я испытывал раньше. Это было что-то другое. Что-то похожее на... сочувствие
Это было так неожиданно, так чуждо всему, что я привык чувствовать. Я смотрел на плачущего ребенка, и впервые за долгие годы мое сердце не сжалось от ужаса или отвращения к самому себе. Вместо этого, я почувствовал легкую, почти забытую боль, но не ту, что причиняла мне вина, а ту, что испытывает человек, видящий страдание другого.
Я медленно поднялся со скамейки. Ноги казались чужими, непослушными. Я подошел к мальчику, который все еще всхлипывал, прижимаясь к матери. Она пыталась успокоить его, но слезы продолжали катиться по его щекам.
"Все хорошо, малыш," – сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, как будто я не пользовался им много лет. – "Это всего лишь царапина."
Мать удивленно подняла на меня глаза. Я был старым, с изборожденным морщинами лицом, с глазами, которые, наверное, видели слишком много. Но в этот момент, я чувствовал, что в моих глазах есть что-то новое – не страх, не боль, а что-то похожее на надежду.
Я присел на корточки рядом с мальчиком. Он перестал плакать и с любопытством посмотрел на меня. Я улыбнулся ему, и это была, пожалуй, первая искренняя улыбка за десятилетия.
"Знаешь," – сказал я, – "иногда, когда мы падаем, это не конец. Это просто возможность научиться вставать."
Я не знал, откуда взялись эти слова. Они просто пришли ко мне, как будто были сказаны кем-то другим, кем-то, кто знал, как жить дальше.
Мальчик кивнул, и его мать благодарно улыбнулась мне. Я почувствовал, как что-то внутри меня начало меняться. Это было не исцеление, не прощение, но это было начало. Начало чего-то, что я боялся даже представить – начала принятия.
Я ушел из парка, оставив позади смех детей и тихий шепот матери. Но я унес с собой что-то новое. Это было не чувство радости, не чувство облегчения. Это было что-то более тонкое, более хрупкое. Это было чувство того, что даже после самой темной ночи может наступить рассвет. И что даже самый искалеченный человек может найти в себе силы увидеть свет.
Я знал, что прошлое не исчезнет. Оно всегда будет частью меня, как шрам на теле. Но, возможно, я смогу научиться жить с ним. Возможно, я смогу научиться не бояться себя. Возможно, я смогу научиться быть человеком, который убивал, но который в конце концов нашел в себе силы почувствовать что-то другое. Что-то, что напоминало о жизни.
Старость принесла не забвение, но случай с упавшим мальчиком в парке пробудил давно забытое сочувствие. Впервые за долгие годы, вместо ужаса, он почувствовал боль за другого. Это стало началом принятия себя, осознания, что даже после тьмы может быть рассвет. Шрамы прошлого остались, но появилась надежда научиться жить с ними, не боясь себя. Он, убийца, нашел в себе силы почувствовать что-то, напоминающее о жизни.
