Я влюбилась в своего брата 10

Олег, сжав кулаки на столе, вдруг резко спросил:
— Папа… почему ты молчал? Ты ведь знал, что мы с Любой любим друг друга. Знал и всё равно ничего не сказал.

Отец медленно поднял глаза. Его голос был низким, надломленным, но в нём слышалась решимость:
— Сын… я понимаю твой вопрос. И ты имеешь право злиться. Я сам себе этот вопрос задавал сотни раз. Почему молчал? Почему не сказал правду раньше? Причин было несколько.

Он сделал паузу, провёл рукой по лицу, словно стирая годы молчания.
— Во-первых, я всегда надеялся, что мои детские воспоминания о детдоме — всего лишь смутный сон. Порой ребёнку что-то приснится и потом уже не отличишь, где реальность, а где фантазия. Родители никогда не поднимали эту тему. Никогда, ни разу. Они относились ко мне, как к родному, и я… я не решился их спросить. Наверное, в молодости я просто боялся узнать правду. Боялся разрушить то, что было самым дорогим для меня — ощущение, что у меня есть семья.

Он тяжело вздохнул и в его глазах мелькнула боль.
— Во-вторых, я не сразу разглядел вашу любовь. Для меня вы были детьми. Думал, что это обычная юношеская влюблённость. Ну, знаешь, как у всех бывает: вспыхнет, погорит и угаснет. Поэтому согласился с решением, что время и расстояние помогут, что вы разъедетесь, займётесь учёбой, работой, встретите других людей. Я ошибался. Я не заметил, как ваши чувства стали настоящими, глубокими. И это моя вина.

Он замолчал, напряг плечи и выдержал долгую паузу, готовясь к трудным словам.
— А когда ты сказал, что собираешься ехать в Германию и делать тесты, я… я тоже ждал. Мне было интересно, что покажет обследование. Понимаешь, я прожил жизнь с тайной, которую сам не до конца признавал. И когда речь зашла о доказательствах, я подумал: пусть уж всё решит кровь. Пусть правда выйдет наружу сама, без моих слов. Это было трусостью, сын. Я понимаю.

Он посмотрел прямо на Олега, потом перевёл взгляд на меня. Его голос дрогнул:
— Простите меня. Простите за молчание, за то, что не уберёг вас от этих мучительных сомнений. Думал, что защищаю семью, а на деле усложнил вам жизнь. Боялся кого-то обидеть и разрушить то, что мы считали прочным, но в итоге сам стал причиной ваших страданий. Я виноват перед вами обоими. Виноват перед своей сестрой, перед родителями, перед всеми, кто верил в меня. Я должен был сказать правду раньше, но не нашёл в себе смелости. Я прошу у вас всех прощения. Если сможете — простите. Если нет — я приму и это. Но знайте: я никогда не желал вам зла. Я всегда хотел только одного, чтобы все в семье были счастливы.

Он замолчал, в тишине послышалось, как кто-то неловко отодвинул чашку. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и честные, как приговор самому себе. Я не выдержала. Сердце сжалось так сильно, что казалось: ещё миг и оно остановится. Я вскочила с места, стул с грохотом отъехал назад. Подбежала к нему, ласково обняла и заплакала, уткнувшись лицом в плечо папы Олега.
— Вы не виноваты… — вырвалось у меня сквозь слёзы. — Вы наш. Вы всегда были нашим. Мы любим вас.

Он вздрогнул, не ожидая этих слов. Поднялся и неловко, но с такой силой прижал меня к себе, что я почувствовала, как дрожат его руки. К нам подошёл Олег и обнял нас обоих. Одну ладонь он положил мне на спину, другой рукой поддержал отца. Мы стояли втроём, тесно прижавшись друг к другу.

И вдруг произошло то, что перевернуло весь разговор. Сначала мама Олега поднялась и подошла к мужу, обняла за плечи, прижавшись щекой к его виску, и её глаза наполнились слезами, блеснувшими в свете лампы. Потом встала моя мама, колебалась мгновение, но тоже шагнула вперёд и обняла нас. Она едва слышно произнесла одно-единственное слово:
— Брат…

Короткое слово прозвучало сильнее любых объяснений. К нам подошла тётя Надя, всхлипывая и поправляя очки. Дядя Сева, пробормотав, что дороги жизни часто ведут через боль, но только любовь делает их осмысленными, тоже встал и положил тяжёлую ладонь на плечо отца Олега. Даже строгая и недоверчивая Оксана подошла к отцу и, не сказав ни слова, обняла его сзади. И только один человек всё ещё оставался сидеть — мой отец. Он, как всегда, откинулся на спинку стула, скрестил руки и с прищуром наблюдал за происходящим. Казалось, вот-вот отпустит привычную колкость или вставит шутку, чтобы разрядить обстановку. Но на этот раз он медлил. Наконец он тяжело поднялся, обошёл стол и остановился рядом. Его лицо было серьёзным, без привычной усмешки. Он посмотрел на всех нас, задержал взгляд на отце Олега и тихо сказал:
— Ну что ж… даже мне нечего добавить. Всё сказано.

И, не дожидаясь ответа, шагнул вперёд и крепко обнял всех разом. Его руки сомкнулись вокруг нас. Родственники, которые ещё несколько минут назад спорили, сомневались, иронизировали, теперь стояли рядом и обнимали друг друга. Отец Олега закрыл глаза, по его щеке скатилась редкая мужская слеза. Он прошептал:
— Спасибо… Я люблю вас всех.

Я подумала, что никакие документы, печати и анализы не могут заменить того, что мы держим в руках прямо сейчас. Семья — это не кровь. Семья — это когда в трудный момент поддерживают друг друга.

Мы всё ещё стояли, обнявшись, когда неожиданно раздался ясный и уверенный голос мамы Олега. Она выпрямилась, поправила воротник блузки и сказала так, что все взгляды обратились к ней.
— Ну что ж… хватит слёз. Пора готовиться к свадьбе.

Продолжение следует…