Я родился в поезде Акмолинск-Черноморск, в послевоенный год. Меня, запелёнатого, неосторожно уложили на газету, лежавшую на столике в купе. Всё бы ничего, но положили — прямо на передовицу, где красовался портрет усатого дяди, явно важного, судя по суровому выражению лица.
Я полежал минуту-другую и внёс свои «правки» в печать. Когда разобрались, газету с пелёнкой спешно отправили в топку титана, где кипятили воду. Так я стал оппозиционером поневоле. С тех пор вечно влипал в истории, и к седьмому классу моя репутация опережала меня.
Учился слабо, поведение страдало. Частенько попадал в классную газету – то нарисуют верхом на двойках, то на велосипеде без рук вокруг памятника Ленину.
Моей соседкой по парте была Зойка. Два года сидели вместе. Она помогала мне, разрешала списывать при двух условиях: если я «искренне старался» и клялся «исправиться». Я всегда клялся. Она всегда верила.
Странная девчонка. Симпатичная, кстати. Косички русые, глаза серо-зелёные. И конопушки по всему носу.
В последнее время я чувствовал – Зойка ко мне неровно дышит. Всё пыталась подтянуть меня в учёбе, намекала, что если бы я стал хорошистом, у нас могло бы «всё сложиться». Я представлял это: мы в пионерских галстуках поём «Взвейтесь кострами». Жуть. Я и пионеры – несовместимо. Да и она отличница – противоречит моим принципам.
Я не мог разобраться с чувствами к Зойке. Для меня она означала готовые домашки и свободное время. Но обычно, если нравится девчонка – хочется дёрнуть за косичку или мелом по спине провести. У меня этого не было. Что-то тут не то.
И тут Зойка стала отдаляться. На просьбы списать отвечала отказом. Появился Васька из соседнего класса – пионер-активист с идеально отутюженными стрелками и запахом маминых пирожков. Я чувствовал: теряю её, а с ней и надежду на тройку по алгебре.
Развеял тучи старший брат Анатолий, вернувшийся из Атлантики. Настоящий моряк! Он обнял меня и говорит: — Слышал про твои подвиги. Но имей в виду: если хочешь увидеть мир, надо учиться. Стать пионером, потом комсомольцем. Иначе никакого моря тебе не видать.
Он подарил приёмник с короткими волнами и пластинку «The Twist». Ночью под одеялом я ловил сквозь треск глушилок рок-н-ролл. Это был мой бунт.
На следующий день Зойка демонстративно прошла мимо с Васькой, громко смеялась над его шутками.
— Смотри, твоя Зойка старается, – хихикнул Колька. – Специально с Васькой ходит, чтоб ты ревновал.
А у меня – ничего. Разве что досада, что алгебру придётся самому решать.
Вечером Анатолий, наблюдая мои мучения с учебником, спросил: — Подружка не помогает? Ревнуешь?
— Зойка? Мы просто друзья. Она мне как Витька, только с косичками.
Анатолий усмехнулся: — Эх, молодёжь... Она в тебя по уши. Давай решай сам. Может, быстрее сообразишь, что к чему.
После уроков Зойка окликнула. Васьки не было. — Ты совсем не ревнуешь? – спросила она.
— А чего ревновать?
— Я же... мы же... – запнулась. – Я специально с ним ходила! Чтобы ты обратил внимание!
— А я обратил. Неудобно без домашки.
— Ты правда не понимаешь?
Она покачала головой: — Я Ваську бросила. Надоел. Тупой он. С тобой проще. Ты... настоящий.
Странно улыбнулась – грустно и радостно одновременно. И мы пошли вместе. Друзья же должны быть вместе, даже если один смотрит на тебя так, будто ждёт чего-то.
Я показал ей приёмник за школой. Рассказал про ночи под одеялом, про глушилки и свободу. Она прищурилась: — Так это же ты. Ты всегда против правил.
Я сделал вид, что не понял, но внутри потеплело. Зойка меня понимала. А это оказалось важнее любой алгебры.
В школе объявили: через месяц – приём в пионеры. Последний шанс для таких, как я.
— Зой, поможешь готовиться? Клятву выучить? Хочу моряком стать, в загранку ездить.
Она прищурилась: — Давай.
Месяц пролетел. Зойка приходила каждый вечер. Мы зубрили математику, учили клятву.
И вот пришёл мой день. Актовый зал в красных знамёнах. Директор в парадном костюме. Мы в шеренге будущих пионеров.
— Клятву повторяйте хором! – объявил директор с пафосом.
Он нажал кнопку магнитофона. Секунда повисла в воздухе. И тут из динамиков рёвнуло не «Взвейтесь кострами», а: «Давай ломаем правила, давай танцуем твист!»
Зал замер. Я не выдержал и крикнул: — Танцуют все!
Дети начали робко двигаться в такт. Завуч от напряжения непроизвольно притопывала ногой. Через минуту половина зала пританцовывала. Директор бросился к аппаратуре...
Меня как ветром сдуло. Кабинет. Стою перед директором. Он молчит. Потом процедил: — Чтоб я тебя больше не видел...
Доказательств нет. Я свободен. Начались каникулы.
Лето пролетало быстро и ярко. Мы с Зойкой учились танцевать твист. Она смешно подпрыгивала, я ловил её за руку, чтобы показать движение, и тут же отпускал, будто обжёгшись.
Однажды я поймал её за руку – и замер. Зойка посмотрела на меня, а я вдруг понял: если она уйдёт, мне не хватит не домашек. Её самой.
Ловили бычков в лимане. Зойка ловила лучше, вытаскивала страшных чёрных бычков. Она дразнилась, я злился и не мог наглядеться на её конопушки, которые от солнца становились ярче.
Вскоре появился Витька. Начал приударять за Зойкой. Меня бесило, когда он шептал ей на ухо, а она смеялась. Я понял, что такое ревность. Острая, едкая, как дым от костра из сырых веток.
Зойка почувствовала и прошептала: — Давай завтра без Витьки?
Мы засиделись на косе до вечера. Вода стала тёмно-синей, луна прокладывала серебряную дорожку по воде.
— Знаешь, – тихо сказала она, – мне нравится, как пахнет этот вечер. Водорослями и... свободой.
Я смотрел на Зойку и хотел сказать что-то важное. Что море кажется другим, когда смотришь на него с ней. Что я понял, чего она ждала. Вместо этого пробормотал что-то про бычков.
Она толкнула меня плечом. Я толкнул в ответ. Мы сидели так, плечом к плечу, глядя на закат. Договорились завтра пойти в кафе «Сказка».
Лето подходило к концу. Я сидел в кафе у окна, крутил салфетку. Сейчас она придёт, и я расскажу. Как она изменила моё лето, что без неё твист звучит по-другому. Найду правильные слова.
Дверь звякнула. Зойка вошла медленно, глядя в пол. Села напротив. — Ты чего такая?
Она подняла глаза. Они были красными. — Мы уезжаем. Всей семьёй. Навсегда. Послезавтра.
— Куда?
— Далеко. Очень далеко. Папе предложили... неважно.
— Проводи меня?
Мы вышли. Мороженое осталось нетронутым. Шли медленно, растягивая время.
— Помнишь, как мы танцевали твист? – спросила она. – И как ты на приёме в пионеры... Это было так смело. Ты всегда такой.
Дошли до подъезда слишком быстро. — Приходи завтра утром в десять. Мне нужно кое-что отдать и рассказать.
Я кивнул. — Спасибо за всё. За это лето. За то, что ты... именно ты...
Она быстро развернулась и убежала. Я остался стоять.
Утром примчался с букетом цветов, нарванных у соседки. Поднялся на третий этаж, позвонил – никто не ответил. На двери записка: «Письмо у соседки из 12-й».
Соседка, пожилая женщина, с жалостью посмотрела: — Ты тот самый мальчик? Зойка просила передать.
Конверт никак не открывался, я разорвал его: «Прости. Я уехала навсегда. Не ищи меня». Всё.
Я стоял с цветами и смотрел на записку.
Кончилось лето...
