Татьяна сжимает мужскую руку. Каменная ладонь Сергея — самого надёжного человека на земле, словно высеченная из кварцита, — покоится на впалом животе мужа. Она не выпустит её ни за что.
«За таким мужем ничуть не пропадёшь», — думала она пятнадцать лет назад, переступая порог «Грибоедовского ЗАГСа». Расписаться во «Дворце бракосочетания №1» считалось московской модой — но для Татьяны и Сергея, приехавших с Дальнего Востока, это было чем-то бо́льшим. Оказавшись в столице проездом, решили пожить здесь какое-то время. Почти сутки они стояли в одной очереди с избалованными горожанами — и наконец подали заявление.
И теперь, входя в Большой театр, она держится за мужа. Конец декабря. Предновогоднее настроение. Балет «Щелкунчик».
«Боже, сколько снега вокруг», — заторможено рассуждает Татьяна, глядя на сцену. Из программки узнаёт о либретто: «Зал превращается в зимний еловый лес, начинает падать снег крупными хлопьями, поднимается вихрь и метель». Танец балерин завораживает женщину; белые, как лёгкие снежинки, они очень подвижные. «Наверное, они не ели несколько дней перед премьерой, — вяло поворачиваются мысли в затуманенной голове Татьяны, — на холоде голод ощущается сильнее. Я это знаю. Очень хорошо. Господи, почему здесь так холодно?»
Она крепче сжимает руку мужа.
— Пойдём в буфет? — шепчет она Сергею, превозмогая головную боль. — Хочешь?.. Мы обязательно вернёмся сюда. Мы снова вернёмся...
У него шире открывается рот, и голова чуть наклоняется вперёд. Муж ничего не говорит в ответ, но, кажется Татьяне, что одобрительно кивает. «Как увлечённо смотрит на сцену», — думает она.
— Ты совсем продрог, Серёжка. Ничего. Сейчас отогреемся. Кофе с коньяком. С коньяком!
Пробираются в темноте между рядами, как по камням, наступая на чьи-то ноги. Она изо всех сил тянет его за собой.
«Почти ледяная рука», — эта мысль не угасает в её голове.
В буфете много света. Он скользит сверху, падая на всё. Кажется, закрой глаза, а его лучи пробьются и сквозь опущенные веки. Не смолкает музыка. Или это усиливается свист ветра? Необозримая пустота выдыхает отдалённый шум. Что это, прибой или сход лавины? Балет. Да это же балет! Где-то усиливаются и затихают аплодисменты. Зал рукоплещет танцу снежинок?
Из мерцающего марева выплывает неясный силуэт, и Татьяна мутно всматривается, пытаясь разобрать черты.
— Мама? — удивляется она, наконец разглядев худое лицо, проступившее в свете, словно проявившийся на фотобумаге снимок. — Не ожидала тебя тут увидеть… — она едва слышит свой сдавленный голос — он звучит будто издалека, приглушённый гулом пространства. Напротив неё, с противоположной стороны круглого буфетного столика, улыбается старушка. Её лицо дробится в отблесках света — он отражается от зеркала и рюмок-тюльпанов, создавая причудливую мозаику теней и бликов. На столе выстроились порции коньяка, янтарные капли в стекле ловят и множат свет.
— Папа, и ты здесь? — Татьяна ощущает во рту клейкую слюну и, силясь улыбнуться, разглядывает обветренное лицо пожилого рыбака — глубокие морщины, седые пряди и лучистый взгляд, полный вечной заботы.
Голос её дрожит, слова путаются, а в ушах всё ещё звучит несмолкающий вой ветра. Слова отца и матери доносятся сквозь этот гул, мягкие и успокаивающие:
— Мы здесь с тобой, милая.
— Сергей, — Татьяна смотрит на мужа, но никак не разглядит его лица за плотной ширмой яркого света, будто он растворился в этом слепящем сиянии. — Дорогой, ты не пей много, — устало просит она, и тот как будто кивает. Татьяне кажется, что голова Сергея, словно у плюшевого Винни-Пуха, заваливается куда-то набок, беспомощно и трогательно. — Ты спортсмен. Тебе много нельзя, помни.
Мысли путаются, и в голове всплывает нелепый вопрос: «Почему в буфете театра гуляет ветер?» Сквозняк пронизывает до костей, лютая стужа сковала ноги. «Боже, я совсем озябла, — думает Татьяна, чувствуя, как немеют пальцы. — Я не чувствую пальцев ног… Это что же такое — в театр нужно в унтах приходить?»
Вдруг, словно из фотовспышки, вылепился знакомый силуэт.
— Пеньковская? — невнятно произносит Татьяна, узнавая верную подругу. — Пап, мам, — её язык еле шевелится, слова даются с трудом, — познакомьтесь, это Ленка Пенька.
Скулы Татьяны обожжены выступившими на ветру слезами — они скатываются по щекам, затуманивая зрение. Прослезившись, она уже не видит лиц своих родственников, лишь размытые очертания в этой странной, зыбкой реальности. Но отчётливо слышит свистящее на выдохе, как у астматика, дыхание своей старинной приятельницы. Едва различает её голос — спокойный, размеренный, будто откуда-то издалека:
— Перевернись на левый бок — и боль в правом подреберье скоро стихнет. Дело в… перераспределении крови: она отступила в лёгкие и печень, чтобы сберечь жизненные силы. Не бойся. Это ненадолго. Скоро всё пройдёт.
Пенька уходит, растворяясь, как дымка, но Татьяна продолжает говорить с ней — будто подруга всё ещё стоит рядом:
— Лен, я чертовски продрогла, — перекошенным ртом едва смеётся она, и смех выходит хриплым, надломленным. — Сегодня адски холодно. Тоже мне театр!.. Мои кости ломит от холода. Кажется, я предпочла бы сгореть живьём, но не околеть от стужи, — сказав это, она мысленно добавляет: «Мои руки посинели и чашка не согревает их. Кофе вроде бы только что сварили — а он... Опять холодный кофе подают! Ну конечно… Надо было термос с собой взять».
Свет, кажется, чуть блекнет — словно кто-то приглушил лампу за спиной. Всё на мгновение проваливается во тьму и вновь проявляется. Из дрожащего светового пучка выходит мальчик и плывёт в воздухе к ней. Татьяна узнаёт его сразу.
— Ты сделал уроки? — рассеянно спрашивает сына, и сама удивляется своему сорванному голосу.
На мальчике шорты и разорванная красная майка, перепачканная чем-то тёмным.
— Серёж… — Татьяна повернувшись к мужу, понижает голос: — Мы столько времени проводим на сборах… В бесконечных перелётах... Совершенно забыли про ребёнка... — она слегка толкает локтем Скворцова, но тот безучастен.
И снова обращается к сыну:
— Ты как здесь оказался, малыш? Чем ты испачкался? Это кровь? Почему от тебя пахнет табаком? — она делает шаг вперёд, но мальчик отступает, оставаясь на той же дистанции. — Скворцов, мальчику восемь, а он курит. Молчишь? Мне кажется, или ребёнок действительно в ожогах?
Пожилая женщина, затенённая светом, неощутимо касается её плеча.
— Он здесь с нами, — ласково отвечает она. — Он не курит, доченька, не волнуйся. Всё с ним в порядке.
— Ма, — вяло возражает Татьяна, — ты всегда выгораживаешь Славку. Будь с ним строже. Не позволяй ему болтаться невесть где. Он всегда куда-нибудь залезет…
Голос её дрогнул и оборвался. Взгляд, полный тревоги, снова устремился к мальчику, — но его уже не было.
Разные мысли кружатся в затуманенной голове. Татьяна хочет рассказать о многом и обо всём дорогим ей людям: как она скучает по ним и о том, например, что утратив земное, — поняла она к своим сорока двум годам, — человеку ближе небесное. Но до неба рукой подать только в горах! Альпинизм — не ошибочный выбор. Горы — это их с мужем всё, их страсть и смысл жизни. Так хочется говорить с любимыми о любви: к ним, к жизни и к горам. Снова и снова о горах. Говорить и говорить, не останавливаясь, изливая душу в словах. Но фразы и мысли женщины путаются. Она стонет и облизывает на ветру губы. А вокруг море света и тьма холода. Стужа сильнее сковывает мышцы её ног, и Татьяна едва ли может пошевелить ими. И почему-то больше распухает правая голень.
А снег хлещет лицо и всё летит, летит ей в глаза в переливчатом свисте ветра и, залепив рот, кажется, не спешит таять.
«Тоже мне театр!»
На высоте семь тысяч метров ослепляет солнце. Оно совсем не согревает, а только искрится на поддоне снежного наста. Вихрь бьёт палатку, и она, разорванная, лоскутами оранжевой ткани пульсирует на ветру под склоном нависающей над альпинистами горы. Татьяна больше не бредит. Очнувшись от дурмана кислородного голодания, она, открыв глаза, лицом к лицу встретилась с беспощадной реальностью. Лишённая тепла, воды и пищи, она замерзает. Мысли путаются, но одна пробивается отчётливо: «Шишабангма. Главный пик. Лёгкий маршрут. Мы с мужем... Что же пошло не так? Где мы ошиблись?»
Татьяна помнит, что в начале маршрута группа насчитывала десять человек. Но тревожные метеосводки не испугали лишь двоих — её и Сергея. Остальные предпочли вернуться в лагерь у подножия горы. Женщина знает, что для них с мужем существовало незыблемое правило: начали восхождение — отступать нельзя.
Татьяна не ведёт счёт суткам. Сколько дней назад погиб её муж, сорвавшись со скалы, она сама теперь не понимает. Два дня, семь, сто дней тому назад или целый год? Мужественная женщина со сломанной ногой, ползком, спустилась к нему с точки 7050, чтобы быть возле самого надёжного человека на земле — её напарника и друга.
Теперь супруги снова вместе и уже навсегда. Гора не отпускает их. Жена держит за руку мужчину. На её комбинезоне чадит дымком огонёк; слабое пламя горелки подпалило на ветру ткань спальника. Порванная палатка, затухающая горелка и окаменевший на холоде муж — это всё, что остаётся храброй женщине в угасающей жизни. И ещё, конечно, увиденный чудесный сон о Большом театре и тех, кого давно нет с ней после той жуткой автокатастрофы.
«Отдохни, Серёжка, — мысли, как облака, непослушными овцами уходят из головы и вновь приходят на ум. — Сейчас нужно поспать, — безмолвно увещевает своего мужа Татьяна, но уверена, что говорит вслух. — Всё с нами будет хорошо и нас спасут, как только стихнет ветер».
Рация, обыкновенно легко решающая вопрос общения в горах внутри группы, молчит: радиосвязь с использованием портативных станций возможна только по одну сторону горы. Татьяна же с мужем — на противоположной.
«Скоро всё кончится, как Пенька сказала, — мысленно успокаивает молчаливого спутника. — Пенька... Сколько раз она попадала в передряги и каждый раз выпутывалась... А на последнем маршруте не сорвалась в расщелину! Всё это трёп, Серёжка... Как Пеньковская говорит — так и нужно поступать», — Татьяна переворачивается на левый бок. Боль плавно смещается куда-то вниз, к паху и быстро стихает. «Я через мгновение снова повернусь к тебе лицом, милый. Отдыхай. Всё будет хорошо», — этих последних мыслей ей недостаточно, и она, забыв в очередной раз сказать мужу «Я тебя люблю», собирает все оставшиеся в ней силы, чтобы, повернувшись вполоборота, крикнуть ему на ветру, но лишь слабо выдыхает: «Я те». Еле шевелятся непослушные, растрескавшиеся губы.
Отвернувшись от оледеневшего мужа, женщина — за спину закинув свою — не отпускает ни на миг его руку.
