Сцена из небытия.

Бывший Дворец пионеров имени Горького был похож на великолепный корабль, выброшенный на берег новой эпохи. Его фасад с колоннами и барельефами юных спортсменов ещё хранил следы помпезной красоты, но внутри пахло мышами, пылью и забвением. Большинство кружков переехали в современные «центры развития», а в старых стенах остались лишь шахматный клуб в бывшей котельной да несколько арендаторов, снимавших подвалы под склады. Гордостью Дворца был актовый зал на втором этаже: с размахом, бархатным занавесом цвета бургунди, хрустальной люстрой под потолком и дубовым паркетом, уложенным «ёлочкой».

Теперь зал был полузаброшен. Люстру не зажигали годами, занавес покрылся пыльными складками-морщинами, а на паркете, если приглядеться, ещё можно было различить следы от тысяч детских ног и, если очень постараться, — меловую разметку для танцев.

Марина Витальевна приходила сюда каждый вечер, ровно в семь. Она не была сторожем. Она была уборщицей в той части здания, где ещё теплилась жизнь. Но её маршрут неизменно заканчивался здесь, у тяжелых двустворчатых дверей в актовый зал. Она отпирала их своим ключом (который ей, строго говоря, не полагался), входила внутрь и на несколько часов оставалась одна со своей тишиной.

Она не включала свет. Свет улицы, пробивавшийся сквозь высокие, немытые окна, и тусклый аварийный фонарь в углу было достаточно. Её ритуал был прост и странен. Она брала из подсобки старую, с растрёпанной щетиной швабру, наливала в таз чистой воды (без химии, только вода) и начинала мыть пол. Не всю громадину зала, нет. Только небольшую площадку у самой сцены, слева от рояля. Она водила шваброй медленными, широкими кругами, следя, чтобы ни одна пылинка не осталась на тёмном, отполированном за десятилетия дереве. Потом ставила таз в сторону, откидывала швабру, и… замирала.

Стояла ровно, положив руки на воображаемую балетную палку — станок. Делала медленное, едва заметное движение головой. Потом — плие. Неглубокое, осторожное, будто боясь спугнуть тени. Её тело, полное и отяжелевшее от лет непрофессиональной работы, на мгновение обретало ту самую, давно утраченную выучку: прямая спина, развёрнутые плечи, точный угол стопы. Она не танцевала. Она вспоминала. Она прикасалась к призраку того, чем была когда-то — Мариной, лучшей ученицей хореографического кружка, «нашей павловой», как шутя называла её педагог, суровая Анфиса Петровна. На этой самой сцене, под этими самыми (тогда сияющими) люстрами, она в семнадцать лет танцевала па-де-де из «Щелкунчика». Она была Кларой. У неё было будущее. Потом была травма (глупая, бытовая, подскользнулась во дворе), недолечили, потом — жизнь, которая пошла не по тому сценарию. Но здесь, в пыльном полумраке, её прошлое было живо.

Однажды вечером, закончив свой безмолвный ритуал, она услышала шорох. Не мышиный. Человеческий. Из-за кулис, вернее, из той их части, что не сгорела, а просто обветшала и свисала тряпьём.

— Кто здесь? — тихо, но твёрдо спросила Марина Витальевна.
Из темноты вышла девочка. Лет одиннадцати. Тоненькая, как прутик, в потёртых джинсах и кофте с чужого плеча. Лицо бледное, глаза огромные, испуганные и одновременно дерзкие.
— Я не ворю, — тут же выпалила она. — Я просто… тут сижу.
— Почему тут? — Марина Витальевна не стала делать страшные глаза. В голосе девочки она услышала не враньё, а защиту.
— Тихо. И тепло. От батареи идёт. Дома… дома громко.

Марина Витальевна кивнула. Она знала этот район. Знала, что значит «громко» в хрущёвках с тонкими стенами.
— Как звать-то?
— Яна.
— Я Марина Витальевна. Убираюсь здесь.
Она подошла к своей сумке, достала оттуда яблоко (она всегда носила с собой два — на ужин). Протянула девочке. Та после секундного колебания взяла.
— Спасибо.
Они сидели в тишине: женщина на краю сцены, девочка — на полу, прислонившись к бархату занавеса. Яна ела яблоко, жадно, до самой сердцевины.
— Вы что, тут танцуете? — неожиданно спросила девочка, не глядя на Марину Витальевну.
— Почему ты так решила?
— Вы стоите… не как все. Как в кино. Балерины.

Марина Витальевна почувствовала, как что-то ёкнуло внутри. Спутница, которую она не ждала. Свидетель.
— Раньше танцевала. Очень давно.
— А сейчас?
— Сейчас мою полы. И смотрю, чтобы такие, как ты, по углам не прятались.
Яна фыркнула, но в этом фырканье не было злости. Была усталость.
— Меня не ищут. Пока не напьюсь — не вспомнят.

Марина Витальевна снова кивнула. Слова были сказаны так просто, так буднично, что становилось страшно.
— А ты? — спросила она. — Чем занимаешься? Кроме как в тёмных залах сидеть?
Яна пожала плечами.
— Ничем. В школе говорят — способная, но не старается. А стараться… зачем? Чтобы потом полы мыть?

Удар был метким и точным. Но Марина Витальевна не обиделась. Она услышала в этом не хамство, а отражение её собственных, когда-то невысказанных страхов.
— Знаешь, — сказала она, глядя на тёмный паркет. — Полы моют многие. А вот танцевать на этой сцене… удалось единицам. Я — удалось. Пусть один раз. И я до сих пор помню, каково это — выйти под эти самые огни и знать, что все смотрят только на тебя. И ты летишь. Это чувство… оно никуда не делось. Оно здесь. — Она ткнула себя в грудь. — И его у меня никто не отнимет. Даже если я буду мыть полы до конца дней. А у тебя такого чувства нет. Потому что ты даже не пробовала.

Яна молчала, доедая огрызок.
— А чему тут можно научиться? — наконец буркнула она.
— Ничему. Я не педагог. Но… я могу показать, как стоять. Чтобы было «как в кино».

Девочка посмотрела на неё с интересом. Марина Витальевна встала, приняла первую позицию. Не идеально, но с тем самым остатком школы.
— Ноги вот так. Спина — прямая. Представь, что тебя за макушку верёвочкой к потолку тянут. Голову — чуть приподними. Смотри не под ноги, а вдаль. Вот. Попробуй.

Яна нехотя встала, неуверенно скопировав позу. Она была угловатой, скованной.
— Расслабься, — тихо сказала Марина Витальевна. — Ты же не на экзамене. Просто… почувствуй, как твоё тело может быть другим. Не тем, которое прячется. А тем, которое может гордиться.

Они занимались так полчаса. Вернее, это было не занятие, а игра в тени. Марина Витальевна показывала простейшие движения — плие, релеве, позиции рук. Рассказывала не о технике, а об ощущениях: «Почувствуй, как пол тебя держит. Как воздух вокруг становится гуще. Как ты в нём растворяешься». Яна сначала хихикала, потом сосредоточилась. И в какой-то момент, делая пор-де-бра, она неловко повернула голову, и луч уличного света упал на её лицо. На нём не было страха или насмешки. Было удивление. Открытие.

— Ну вот, — сказала Марина Витальевна, опускаясь на стул. — Теперь ты знаешь секрет. Как стоять, чтобы чувствовать себя королевой, даже если вокруг полный раздрай.
— Это… ничего, — пробормотала Яна, но в её глазах горел огонёк.
— Ничего — это когда не пробовал. А ты попробовала.

С тех пор Яна стала приходить регулярно. Не каждый день, но часто. Они ни о чём не договаривались. Просто Марина Витальевна, закончив уборку, оставляла дверь приоткрытой. И девочка появлялась. Они мало говорили. Они делали. Марина Витальевна, превозмогая ноющую спину, показывала ей азы. Не для того, чтобы сделать из неё балерину. А для того, чтобы дать ей инструмент. Телесный, конкретный способ быть сильной, прямой, собранной. Способ, который можно унести с собой в тот шумный, недобрый мир.

Однажды Яна пришла с синяком под глазом. Небольшим, желтеющим.
— Упала, — коротко сказала она, прежде чем Марина Витальевна успела спросить.
Та не стала допытываться. Просто сказала:
— Сегодня будем делать арабеск. Это когда ты тянешься вперёд, а нога уходит назад. Как стрела. В нём вся суть: смотри туда, куда хочешь попасть, а от всего лишнего — отталкивайся.

Яна выполняла движение, неуклюже, но с яростным старанием. Она «отталкивалась». От страха, от унижения, от беспомощности. И в этот момент Марина Витальевна увидела в ней не жалкую девочку из неблагополучной семьи, а бойца. Такого же, каким была она сама в семнадцать, перед прыжком в будущее, которое так и не наступило.

Прошло несколько месяцев. Однажды вечером Яна пришла не одна. С ней была худая, нервная женщина с такими же огромными глазами — мать.
— Яна говорит, вы с ней… занимаетесь тут, — начала та, не глядя в глаза Марине Витальевне. — Спасибо. Она… она как-то изменилась. Учителя хвалят. И… дома спокойнее. Я… я не всегда могу…
— Ничего, — мягко прервала её Марина Витальевна. — У каждого свои битвы. А у Яны теперь есть своя крепость. Вот эта сцена.
Она посмотрела на девочку. — Покажи маме первую позицию.

Яна, краснея, но с неожиданным достоинством, встала ровно, расправила плечи, поставила ноги. Это было не идеально. Но это было сильно.
Мать смотрела, и в её глазах стояли слёзы. Не от жалости. От гордости.

Вскоре после этого в Дворец пионеров пришла бумага: здание признали аварийным и выставили на продажу. Новый собственник наверняка снесёт его, чтобы построить очередной торговый центр. Марина Витальевна знала, что её тихим вечерам в зале приходит конец.

В последний день она и Яна пришли вместе. Девочка (она заметно вытянулась за эти месяцы) выполнила всё, что выучила: позиции, маленькое адажио, арабеск. Марина Витальевна сидела в первом ряду и смотрела. Не на ошибки, а на то, как девочка держит спину. Как смотрит вдаль. Как не боится пространства вокруг.
— Молодец, — сказала она, когда Яна закончила. — Теперь это твоё. Куда бы ты ни пошла.

— А вы? — спросила Яна, и в её голосе впервые прозвучал детский, не прикрытый броней страх. — Куда вы?
— Я? — Марина Витальевна улыбнулась. — Я останусь здесь. Потому что мне не нужно уносить это с собой. Оно уже во мне навсегда. А тебе — нужно. Так что иди. И помни про арабеск. Стрела.

Они попрощались у дверей. Марина Витальевна заперла зал на ключ. Она знала, что завтра придут оценщики, а послезавтра, возможно, начнётся разборка. Но она также знала, что спасла от забвения не только свои воспоминания. Она передала эстафету. Не искусства, нет. Достоинства. Умения занимать пространство, выпрямлять спину и смотреть вдаль, когда мир вокруг пытается заставить тебя согнуться и опустить глаза.

Актовый зал Дворца пионеров погрузился в свою последнюю, предсмертную тишину. Но это была уже не тишина забвения. Это была тишина после сказанного важного слова. После выполненного танца. После того, как последний луч света, пробившись сквозь грязное стекло, упал на отполированный паркет в том месте, где стояла девочка по имени Яна, впервые в жизни чувствуя себя не жертвой, а стрелой, готовой к полёту.