Стаська с недавних пор жила в доме у Климовых — с того момента, как её Порошины из своей избы выгнали. Правда, за что выгнали, Стаська не понимала: вроде бы спокойно жила, не проказничала, днями за печкой сидела и только глубокой ночью, когда все спали, вылезала из укрытия — ноги‑руки размять.
Порошины были уже в возрасте, жили тихо, можно сказать, что век доживали. Но прознали о домашней кикиморе в доме — о Стаське, то есть, — когда хозяин ночью по нужде проснулся, а Стаська в окошко на луну любовалась. Ой, крику‑то было! Засыпали они тогда все углы солью, а этот продукт кикиморы на дух не переносят. Делать нечего — пришлось другой дом искать. Далеко ходить Стаська не стала, в дом по соседству и перебралась.
А у Климовых семья не маленькая: отец с матерью и трое детей. Старшая дочка — невеста уже, а младшему только годик исполнился. Семён, отец, то есть, целыми днями в поле; мать Вера — на огороде; средний Тимоха-паренёк с дружками вечно то в лесу — по грибы, по ягоды, то на рыбалке с пацанами соседскими хариусов удит. В доме только Дашка остаётся за младшим братиком приглядывать, да и то регулярно к ней кавалеры захаживают: у калитки целыми днями с поклонниками воркует. Девка симпатичная — ухажёров пруд пруди.
В общем, Стаська жила тише воды, ниже травы, своё присутствие старалась никак не показывать. Но было так до поры до времени.
Так вот, в один из дней, по обыкновению, трепалась Дашка у калитки с каким‑то очередным добрым молодцем, а брат младший, Матвей, в люльке спал. Ну так спал‑спал, да и проснулся. Приподнялся, огляделся по сторонам — да, видно, ему скучно стало, играть захотелось. Ну и решил он из люльки своей вылезти. А там высоко: ежели свалится малец, то мало не покажется.
Стал он из своей кроватки выбираться, ноги свесил, до полу достать пытается. А до полу‑то ещё в два Матвея расстояние.
Стаська из‑за печи потихоньку наблюдала за всем этим делом, испугалась за паренька, выскочила из укрытия и мальца поймала, когда он уже падал. Хоть и маленькая Стаська — вершка три всего росточку, — но силы хватило парня удержать. Поймала и поймала, на пол поставила и обратно за печку сиганула.
Мотя, конечно, Стаську заметил и совсем не испугался. Стал регулярно за печь заглядывать, звать поиграть Стаську своим непонятным детским щебетанием.
А Стаське что? Ей тоже скучно всё время за печкой прятаться. Вот кикимора и стала почаще вылезать, когда в избе никого, кроме Моти, не было. Играла с пареньком.
Очень красивая лошадка была у Матвея — батька ему смастерил. Вот этой лошадкой и играли Стаська с Мотей, и еще неизвестно кому из них веселее было.
И случилось так, что заигрались малыши: зашла в избу Дашка, а Стаська спрятаться не успела — заметила девица, как шмыгнула та за печь.
— Вылезай, — говорит, — заметила я тебя. Не бойся, не обижу.
Ну, Стаська думала‑думала, да и показала из‑за укрытия свою зелёную мордочку с длиннющим носом.
— Ух ты какая! — Дашка заулыбалась. — Никогда кикимор вживую не видела. Ты ведь кикимора домашняя, верно?
— Верно. Стаськой меня зовут, а тебя Дашей, я знаю, — пропищала кикимора.
— Ты меня не бойся, — продолжила разговор Даша. — Я про тебя родителям не скажу.
— Ладно, я про тебя тоже не скажу, что ты целыми днями возле калитки с кавалерами трёшься, хотя должна за братом приглядывать, — Стаська лукаво улыбнулась. — Полезла я за печь, а то вон мамка твоя уже во дворе.
Кикимора спряталась в своё укрытие, а Даша осталась стоять в изрядном смущении.
Дни шли, вот и осень уже к концу подходит — скоро зимние деньки наступят. Лён сейгод хороший уродился: много его, начёсан уже, надо пряжу мотать. Вот и получила Дашка задание от мамки — взять в руки веретено и заняться работой. Хочешь не хочешь, а выполнять надо. Родители за дверь, а девица уселась пальцы колоть.
Но, как назло, тут как тут Славка‑жених пожаловал: стоит у калитки, свистит, Дашку дожидается. А Славка — самый завидный кавалер из всех прочих: высокий, чернявый, волос в кудрях, и семья богатая. Как же к нему не выйти?
А что же с пряжей делать? Думала‑думала Дашка и надумала.
— Стасечка, миленькая, — заглянула Дашка за печь, — помоги, пожалуйста, с пряжей. Не могу я Славку отпустить, очень уж он жених завидный. Выйду, поболтаю немножечко.
Стаська — добрая душа.
— Ладно, — говорит, — иди уже, поработаю за тебя.
Вернулась Дашка — а вся работа справлена уже.
— Вот это да! — удивляется. — Благодарствую, Стасечка.
А льна действительно много уродилось — мотай, только успевай. Так помаленьку и повелось, что Верка, мать Дашкина, даёт ей задания, а Стаська за девку их выполняет.
Но тут случайность одна произошла. Зима уже стояла. Семён с Верой к отцу Семёнову пошли — здоровье его проведать, помочь, может, чем. Тимоха грамоте учился, супруга старосты Полина детей деревенских обучала читать-писать на общественных началах. Дашка в сенях со Славкой миловалась, а Стаська всё пряжей занималась.
Мотя, предоставленный сам себе, залез как‑то на кухонный стол — в окошко посмотреть. Смотрел‑смотрел, да заскучал. А над столом полка большая с посудой висела. Решил Матвей поближе рисунок на тарелочке глиняной рассмотреть — ну и опрокинул всю посуду вместе с полкой на пол. Благо, что не на себя — не покалечился.
Вбегает на грохот в избу Дашка и видит, как Стаська Мотю со стола аккуратно снимает да проговаривает:
— Куда, — говорит кикимора, — ты полез, неразумный? Мог ведь и шею сломать.
Села на лавку Даша и заплакала.
— Всё, — говорит, — мне мамка такого всыплет, что мало не покажется.
Пожалела Стаська девку.
— Ты не реви, — жалеет её. — На меня всё свали. Скажи, что кикимора у вас завелась, а я чего-нибудь пропищу за печью, чтоб поверили.
— Так ведь прогонять тебя сразу, — удивляется Даша.
— Ничего, не впервой место жительства менять.
На том и порешили. Но уж больно скупыми оказались Семён с Веркой — соли по углам раскидать пожалели. Стаська уж обрадовалась, что здесь останется, но не тут‑то было. Вилами стали из‑за печи выковыривать бедную кикимору.
Хорошо, что Алевтина‑колдунья мимо проходила, а то совсем бы не сдобровать глупой нечисти.
