…– Да, ну и конечно, биткоины. Кто не играл в это в нашем поколении? Но это не главное, дорогая, после всех авантюр наших за границей, согласна, Ксюш? Главное, быть в потоке. Есть у меня пара квартир здесь, и на побережье, ты обращайся, если надо, могу и ВНЖ сделать, есть связи, на короткой ноге с нужными людьми. Но как же надоели «наши»- «ваши», которым всегда что-то надо. Уже опасаюсь знакомства с соотечественниками заводить, веришь?
Я верила. Мне тоже бы не хотелось заводить с ним знакомство. По мере убавления виски в его бутылке градус самовосхваления неуклонно повышался.
В ресторане напротив фонтана Треви – вот он сидит передо мной, вальяжный почти итальянский господин, наряженный в Дольче и Габбана, припудренный своей уверенностью в завтрашнем дне. Такой расслабленный хозяин жизни. А я? Я не знаю о чем говорить с ним, и кручу рассеяно в пальцах свой бокал с «Аперолем», потому что это совершенно незнакомый мне человек, который уже полчаса рассуждает о падении акций, в которых я ничего не понимаю. Кроме того, мне все это совершенно неинтересно и безумно скучно. Краем уха зацепляю: «неплохой домик, правда всего три спальни», «ну, а когда Доу Джонс вдруг упал», «и тут меня представили мэру, а я почти в хлам», – и с трудом подавляю зевок, но старательно киваю, улыбаюсь, делаю вид, что слушаю. И ловлю себя на мысли, что не узнаю его.
…А сегодня было так, что я бездумно шла по улицам Рима, а он подрезал меня, переходящую дорогу в неположенном месте с текстом из моей юности: «Запрыгивай, Ксюха, успеем оторваться!» – голосом дружбана тридцатилетней давности Кольки, который я не успела идентифицировать, но инстинктивно повинуясь данному сто лет назад приказу, запрыгнула в машину. Именно так, сто лет тому назад, он побежал ловить машину на Тверской, смываясь из неоплаченного им ресторана, и я упала на сидение московского такси, после чего мы хохотали, как безумные, уходя от погони милиции по сверкающим улицам столицы. В те далекие годы он писал мне стихи на обрывках тетрадных листов, смешные и нелепые, но я старалась делать серьезное лицо, чтобы не обидеть. Мы гуляли по московским крышам, пили «Советское» шампанское, рассуждали о будущем, и, казалось, весь мир лежит у наших ног. Он пел под гитару «Битлз» и «Дом восходящего солнца», а я подпевала вторым голосом, и это было очень гармонично. Колька хотел быть поэтом, а я – писателем. Я ваяла какие-то статейки в районную газету и трогательные миниатюры, а он писал стихи «под Бродского», в основном в стол. Иногда мы читали написанное таким же «непризнанным гениям» на квартирниках, не помню, чтобы кто-то из них стал кем-то в будущем.
А еще мы мечтали о путешествиях по всему свету, хотя в те годы реально могли добраться в лучшем случае только до Карелии автостопом.
…– Колька?! Не может быть, слишком литературно, – хохотала я, сев сегодня на переднее сиденье его Мерседеса, и пытаясь сопоставить этого, чересчур наряженного, слишком рафинированного, с чересчур белыми зубами, с тем взъерошенным парнем из моей безвозвратно ушедшей юности. И вот он привез меня в этот дорогущий ресторан и уже третий час, на давая вставить слово, рассказывает мне без остановки о своих успехах в эмиграции.
…– Ну сначала, конечно, было тяжеловато, все это обустройство в чужой стране, но ничего, справился, наладил бизнес. Самое сложное было, конечно, проникнуть в чужую среду. Выучить язык опять же. Попасть в поток, стать своим. Мы же с нашей русской душой нараспашку всех пугаем здесь. Круги по воде, никому не интересно. Пришлось меняться. Интегрироваться в общество, где никто никому не Вася, понимаешь?
– Я понимаю, я тоже здесь никому не Вася. Но я и не эмигрантка, я – туристка, это многое меняет.
– Вот и я о том. Жаловаться не хочу, но, когда не с кем поговорить на родном языке, это, знаешь, начало депрессии, – мне почудились на миг интонации нормального человека, – А депрессия дома и депрессия за границей – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Ну, а ты-то как? Пишешь? – вдруг спохватился он, как будто только вспомнил, что я тут сижу.
– Я? Пишу понемногу, работаю, иногда вспоминаю, – покрутив в пальцах бокал, и, глядя, как солнце играет в оранжевых бликах льда, поняла, что мне почему-то совсем не хочется ему рассказывать о себе. И не потому, что нечего. А просто есть ощущение, что не буду услышана. – Я, наверное, поеду, Коль? У меня еще встреча сегодня.
«Вспоминаю» старательно не было услышано… Я собралась уходить, понимая, что все мимо нот. Вдруг он встрепенулся:
– Подожди! А ты помнишь, как мы на неофициальный рок-концерт ездили? Какой был дух свободы тогда? Какой кураж? Помнишь, как в Питере по крышам гуляли? Как я тюльпаны тебе на городской клумбе оборвал прямо перед зданием райкома?
– Конечно, помню, Коль. Как такое можно забыть? Хорошо, что и ты помнишь.
– Что делаешь завтра? Может, прокатимся с тобой по Риму, город покажу? Не будем терять время, не так уж много его осталось у нас. Слушай, а ты чего вообще-то сюда приехала, по делам или так?
Ну что сказать… Не было никакого желания меряться социальными параметрами. Я бы прокатилась, конечно, с ним по Риму, в котором была уже сто раз, но это был совсем чужой человек, не имеющий ничего общего с тем Колькой, который кричал: «Запрыгивай, подруга, мы успеем оторваться!»
– Да нет, Коль. Спасибо, мы его уже потеряли, время. Ты, наверное, – давно, а я – сегодня.
– Ну понятно, это вечная русская тоска по несостоявшемуся! – сказал он мне в спину почти зло.
В гостинице, глядя на огни Вечного города, я думала о том, как странно устроена память, она хранит то, чего уже нет.
А может, и не было никогда.
