Перерыв на десять жизней.

Гостиничный конференц-зал пахнул кофе, психологией и слабой надеждой. Семинар назывался «Точка сборки: измени свою жизнь за три дня». Участники, тридцать человек, только что пережили первое, вводное занятие — два часа лекций о зоне комфорта, внутреннем ребенке и силе намерения. Теперь был объявлен получасовой перерыв перед практикумом «Карта желаний».

Пять человек, не сговариваясь, вышли не в фойе с его пафосными кожаными креслами, а в маленький, застекленный балкон-курилку на третьем этаже. Балкон был тесным, с пластиковым столиком и видом на заснеженную парковку. Здесь пахло ветром и старым табачным пеплом. Они стояли, молча, избегая взглядов, как пассажиры в тесном лифте. Каждый из них купил этот семинар в надежде на чудо. Теперь, после двух часов теории, чуда не случилось, а деньги были уплачены. Оставалось только курить и ждать второго акта.

Первой заговорила девушка с розовыми волосами и пирсингом в брови. Ее звали Юля.
— Боже, какой бред, — выдохнула она, выпуская струю дыма в холодный воздух. — «Найдите своего внутреннего ребенка». Мой внутренний ребенок, по-моему, уже в детдоме спился. Чего его искать-то?
Её слова прозвучали так резко и честно, что остальные вздрогнули. Следом закурил мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но как будто чужом свитере. Владимир.
— Я, собственно, согласен. Моя «точка сборки», как они выражаются, сейчас где-то между ножами кредиторов и разводом с женой. Вряд ли её можно собрать цветными карандашами на ватмане.
Третьей была женщина лет сорока, Елена, с усталым, интеллигентным лицом и руками, которые постоянно что-то теребили — край карточки участника, платок, прядь волос.
— Мне… мне вроде интересно, — неуверенно сказала она. — Про зону комфорта. Я в ней, наверное, уже двадцать лет. Работа, дом, телевизор. И… и страх. Просто выйти в магазин за хлебом — уже подвиг. Я на это и надеялась. Что меня как-то… вытолкнут.
— Вытолкнут-то вытолкнут, — фыркнул четвертый, молодой парень в спортивном костюме, Костя. — В долговую яму. Я вот продал последний скутер, чтобы сюда приехать. Девушка сказала: «Или ты меняешься, или я ухожу». Ну, я меняюсь. Сижу тут, слушаю про мандалы. А она, наверное, с другим в кино.

Пятым был пожилой мужчина, необычный для такой тусовки. Николай Степанович, в аккуратной твидовой кепке и с палочкой. Он не курил, а просто смотрел на снег. Его пригласила дочь, оплатила билет. «Папа, ты после мамы совсем в себе замкнулся. Поезжай, развейся». Он приехал развеиваться.
— Меня жена бросила, — вдруг сказал Костя, словно проверяя прочность тишины. — Вернее, я её бросил. Потому что она хотела детей. А я — нет. Боялся. А теперь… теперь хочу. А её уже нет. И, кажется, уже поздно.
Он сказал это не в пространство, а конкретно Владимиру, самому старшему из присутствующих, как будто ища у него вердикта или прощения.
Владимир тяжело вздохнул.
— Поздно? Мне пятьдесят три. Дети от первого брака выросли, ненавидят меня за то, что ушел. Со второй женой детей завести не успели — она решила, что я неудачник, и укатила с моим же партнером. Так что, знаешь, молодой человек? Поздно не тогда, когда нет женщины. Поздно — когда нет сил хотеть. А у тебя они еще есть, раз ты на этот цирк деньги отдал.

Юля внимательно посмотрела на Владимира.
— Вы — тот самый «успешный бизнесмен», про которого тренер говорила в примере про «выгорание»?
— Бывший успешный, — горько усмехнулся Владимир. — Теперь просто бывший. И да, выгорел. Дотла. Остался пепел и куча долгов, которые даже пепел не согреют.
— А почему тогда сюда пришли? — спросила Елена. — Не из-за долгов же…
— Из-за страха, — честно сказал Владимир. — Я сорок лет все решал, все контролировал. А теперь не могу решить, что мне на завтрак съесть. Подумал — тут дадут инструкцию. Пошаговую. «Как жить дальше, если тебе пятьдесят и ты ни на что не годен». А дают… детский сад.

Николай Степанович кашлянул.
— Мне семьдесят два, — сказал он тихо. — Инструкцию я, пожалуй, уже опоздал получить. Я приехал… просто посмотреть на людей. Которые еще верят, что их жизнь можно изменить за три дня. Мне это напоминает… весну. Когда листья еще не распустились, но почки уже набухли. Красиво. Наивно. Мне не хватает наивности.

Елена вдруг сжала свой платок так, что костяшки пальцев побелели.
— Я не наивная, — прошептала она. — Я отчаянная. У меня агорафобия. Я не могу одна выйти из дома. Муж умер два года назад, сын в другом городе. Я как в стеклянной банке. Вижу мир, но не могу к нему прикоснуться. Мне кажется, я уже забыла, как пахнет дождь на улице, а не на балконе. Я купила этот семинар, потому что он — в другом конце города. Я взяла такси, зажмурилась на всю дорогу, и вот я здесь. Это мой самый большой поступок за два года. И если сейчас я вернусь в зал, и мы будем клеить карту желаний, я, наверное, наклею туда фото этого балкона. Потому что это самое дальнее место, куда я добралась.

Наступила тишина, которую не нарушали даже звуки с улицы. Юля потушила окурок, приглядываясь к Елене.
— Жестко, — сказала она без тени насмешки. — А у меня другая банка. Социальная. Я лесбиянка. Родителям сказала — мама плакала, отец сказал «больная». Уехала. Работаю дизайнером на фрилансе. Друзей нету, потому что либо вру, либо пугаю. Встречаюсь втайне, как в плохом шпионском романе. Моя «точка сборки», блин, разбросана по всему миру — часть здесь, часть в родительском доме, который для меня закрыт, часть в постели с человеком, которого я не могу назвать своей девушкой при чужих. И я тоже приехала за инструкцией. «Как собрать себя по кусочкам, когда половину украли, а вторую выбросили».

Они стояли в облаках своего пара на морозном воздухе, и их признания висели между ними, как призраки. Тренер в зале говорил об абстрактных «блоках» и «страхах». А здесь, на балконе, страхи обретали плоть и кровь, запах табака и дрожь в голосе.

Костя вдруг засмеялся — коротко, нервно.
— Блин, а мы же тут все… как пациенты в очереди к психотерапевту. Только терапевта нет. Сами себя лечим.
— Может, так и надо? — сказал Владимир. — Может, тренер — это просто ведущий шоу? А настоящее лечение… вот оно. Между делом. В курилке.
— В перерыве между попытками стать другими, — добавила Юля.

Николай Степанович вытащил из кармана старый бумажный пакетик.
— Пряник, кто хочет? Домашний, дочка дала в дорогу.
Это было так неожиданно, так просто и по-человечески, что все на секунду опешили. Потом Елена осторожно протянула руку: «Я возьму, спасибо». Пряник был в форме звездочки, покрытый глазурью.
— О, угостил, — сказал Костя, беря свой кусок. — А у меня, кстати, в рюкзаке есть термос с чаем. Плохой, пакетированный, но горячий.
— Давайте сюда, — сказала Юля. — У нас тут фуршет.

Они разлили чай по пластиковым крышечкам от термоса, которые Костя носил с собой, ели пряник, курили. И говорили. Уже не о проблемах, а о мелочах. Владимир, оказалось, в юности занимался парусным спортом и до сих пор помнит, как ставить спинакер. Елена, когда-то, до болезни, была учительницей литературы и обожала Чехова. Костя мечтал не о бизнесе, а открыть маленькую мастерскую по ремонту мотоциклов. Юля рассказала о своей собаке, спаниеле по кличке Бублик, который был единственным существом, принимавшим ее целиком. Николай Степанович поведал, как в шестидесятые ездил на целину и там впервые влюбился.

Они были людьми. Не диагнозами, не клише с тренинга. Они были людьми со сломанными, но живыми биографиями.

Из репродуктора на балконе донесся голос тренерши: «Дорогие участники, перерыв заканчивается. Просим всех пройти в зал для волшебной практики!»
Звук был бодрым, натужно-позитивным. Они вздрогнули, как будто их выдернули из теплой ванны.
— Ну что, идем клеить счастье? — иронично спросила Юля.
— Не знаю, — сказала Елена. Но в её голосе уже не было прежнего страха. Был вызов. — Я, наверное, пойду. Я уже здесь. На балконе в чужом районе. Может, и до ватмана доберусь.
— Я тоже, — сказал Костя. — Чай допью и пойду. Может, наклею там фотку мотоцикла. А не бывшей. Это уже прогресс.
Владимир молча кивнул, сминая стаканчик. Николай Степанович улыбнулся: «Пойдемте, посмотрим на ваши мандалы. Мне любопытно».

Они потушили окурки, собрали крышечки. Возвращаясь в ярко освещенный, пахнущий кофе зал, они уже не были разрозненными единицами. Они переглядывались. Они были своей маленькой, случайной группой поддержки, возникшей в перерыве между теорией и практикой.

Занятие началось. Раздали ватманы, журналы, ножницы, клей. Тренерша говорила о визуализации, о потоке изобилия. Юля вырезала из журнала фото не какой-то абстрактной «счастливой пары», а двух женщин, смеющихся на пляже. И приклеила его в угол. Елена, дрожащими руками, вырезала маленькую картинку — раскрытую дверь. И наклеила её в самый центр. Владимир нашел фото парусной яхты в синем море. Костя — винтажный мотоцикл. Николай Степанович вырезал просто солнце и зеленое поле.

Они клеили не шаблонное счастье из брошюры. Они клеили обрывки своих настоящих, высказанных на балконе желаний. Это были тихие, личные мандалы. Никто, кроме них, не знал их смысла.

Когда семинар закончился, они вышли в вестибюль. Было уже темно. Предстояло разъезжаться по своим банкам, долгам, страхам и одиночествам.
— Ну… всем удачи, — сказала Елена, заворачиваясь в шарф.
— Пишите, если что, — неожиданно сказала Юля, суя ей в руку бумажку со своим номером телефона. — Просто так. Чайку поболтать. Без психологии.
Костя пожал Владимиру руку: «Держитесь, мужик. С парусом».
Владимир кивнул: «И ты не сдавайся. С мотоциклом».
Николай Степанович потрогал кепку: «Спасибо вам. Вы мне… напомнили, что почки бывают не только на деревьях».

Они разошлись. Каждый к своей машине, к такси, к автобусной остановке. Ни один из них не нашел волшебную кнопку. Не сбросил десять лет. Не излечился за три дня.

Но кое-что изменилось. В машине Елена, вместо того чтобы зажмуриться, смотрела в окно на мелькающие огни. Она думала не о страхе, а о том, что завтра, может быть, выйдет не на балкон, а во двор. Сделает один круг. Всего один.
Владимир, включив зажигание, не думал о долгах. Он вспоминал запах моря и туго натянутый парус. И впервые за полгода ему захотелось не забыться, а проснуться завтра пораньше.
Костя в автобусе зашел на сайт объявлений и вбил в поиск: «Гараж в аренду, недорого».
Юля, ехавшая на метро, написала своей девушке: «Привет. Давай в выходные сходим куда-нибудь. Не втайне. Просто сходим».
Николай Степанович позвонил дочери: «Спасибо за семинар, дочка. Ничего не понял, но познакомился с очень интересными людьми. Приезжай в воскресенье, испеку пряников».

Тренинг назывался «Точка сборки». И они, сами того не зная, нашли её не в зале с ватманами, а на тесном, продуваемом балконе. Точка сборки оказалась не внутри каждого, а между ними. В кружке плохого чая, в общем прянике, в тихом признании: «Я сломан, и ты сломан, и это нормально». Это не изменило их жизнь. Но это дало им на десять минут почувствовать, что они не одни в своем падении. А иногда этого достаточно, чтобы, спотыкаясь, сделать следующий шаг. Не в светлое будущее. Просто вперед. Из перерыва — обратно в жизнь.