Волшебная сила искусства

       Когда я учился в восьмом или девятом классе, нас, старшеклассников, повели в ТЮЗ на спектакль "Спокойный день в конце войны" (по сюжету от одноимённого фильма Никиты Михалкова он несколько отличался, на мой взгляд, даже в лучшую сторону). Были там ещё и наши сверстники из соседней школы, а может, и из двух соседних школ – в общем, полный зал, суета, шум, гам, которые с началом спектакля ничуть не поубавились. Бедные учительницы бегали по рядам, то тут то там пытаясь угомонить не желавших смотреть спектакль учеников, но их отчаянные усилия результата не давали. Актёры, надо отдать им должное, в таком антураже играли достаточно самоотверженно, однако не помогало и это. Короче говоря, первая половина спектакля для меня, сидевшего на балконе, прошла как в немом кино.
       Поскольку я, в отличие от многих других, спектакль смотреть, и, конечно же, слушать, хотел, то в антракте перебрался на свободное место в партере. Оно было с краю, но располагалось довольно близко к сцене.
       По сюжету спектакля, в самом конце войны на территории Германии в заброшенной сельской кирхе на ночь оставляют тяжелораненых красноармейцев. Утром за ними должна прийти машина и увезти их в тыловой госпиталь. Так как линия фронта уже значительно ушла вперёд, раненых никто не охраняет. С ними лишь молоденькая санинструкторша, да двое-трое из них кое-как могут ковылять и им на всякий случай оставлено оружие. По ходу действия кто-то из этих "ковыляющих" обнаруживает припрятанные ящики с картинами. Уже не помню, то ли этот "ковыляющий", то ли другой, альфрейщик по профессии, сразу понимает ценность найденных полотен. Параллельно, ещё до обнаружения картин, между альфрейщиком и санинструкторшей завязывается роман, как же без этого. Спектакль, конечно же, изобиловал монологами о том, какой чудесной жизнью они заживут после войны. Но, во втором действии, уже в сумерках к кирхе выходит недобитый немецкий отряд. Один из раненых, предусмотрительно посаженный в башне кирхи в качестве наблюдателя, заметив приближающихся немцев, тут же сообщает о них своим товарищам. Свет в кирхе немедленно гасят, двери запирают. Вдобавок, альфрейщик говорит о том, что чтобы ни случилось, а картины нужно куда-нибудь спрятать, и их переносят на хоры, то есть на второй ярус, надстроенный над сценой и эти хоры символизирующий. На нём же альфрейщик с частью раненых и остаётся. В это время немцы уже стоят у двери и безуспешно пытаются её открыть, а санинструкторша, отступив в глубину сцены, опускается на колени и в полутьме и под не стихающий рокот зала начинает молиться, чтобы, значит, пронесло.
       Далее происходит следующее: актёр, играющий альфрейщика, неловко поворачивается и задевает ногой одну из картин, надо сказать, не самую маленькую. Картина летит вниз и углом попадает прямо в непокрытую голову произносящей молитву актрисы. По какому-то мановению в тот же момент в зале повисает гробовая тишина, а актриса на несколько мгновений застывает с открытым от неожиданности ртом и выпученными от боли глазами. Затем, довольно быстро спохватившись, она всё в той же позе и всё в той же мёртвой тишине с ещё бо́льшим надрывом (вполне понятным и объяснимым) завершает молитву и быстро исчезает со сцены, уж не знаю по сюжету ли или для получения первой медицинской помощи, а, может быть, и то и другое.
       Чем, собственно, завершался спектакль, я с годами подзабыл. Отчётливо помню только то, что вплоть до самого его окончания в зале было очень тихо, и санинструкторша доигрывала уже в пилотке. А потом, когда в фойе кто-то пытался пошутить, что, мол, нужно было не пилотку, а сразу каску надевать, его проигнорировали и всё, хотя при любых других обстоятельствах колкость эта пошла бы на ура. Видать, всё-таки есть какая-то сила у искусства.