Ночлежка «Рассвет»

Гостиница «Рассвет» не оправдывала своего названия. Рассвет здесь видели редко — в основном те, кто не мог заснуть или кому было некуда идти до утра. Небольшое трёхэтажное здание в переулке у вокзала, построенное ещё в семидесятые для командировочных, а теперь влачившее жалкое существование. Стоило недорого, чистотело по мере сил и служило пристанищем для тех, кто оказался в городе проездом, в разгаре кризиса или просто в точке жизненного перелома.

Варвара Петровна, дежурная на ночной смене, была здесь и стражем, и хранителем, и почти что исповедницей. Семь лет, пять ночей в неделю, с десяти вечера до шести утра. Она знала все типы постояльцев: шумных, пьяных, плачущих, одиноких. Умела утихомирить первых, не пустить вторых, напоить чаем третьих и просто помолчать с четвёртыми. За её стойкой всегда стоял термос с чаем и лежала пачка дешёвого печенья — «для непредвиденных гостей», как она говорила.

Той ночью гостиница была почти пуста. Из пятнадцати номеров заняты были только четыре. В номере 7 — Павел, бизнесмен лет сорока пяти, сбежавший в этот город от собственного юбилея, жены, коллег и самого себя. Он снял номер на сутки, выключил телефон и теперь лежал на кровати, глядя в потолок, не в силах заснуть. В номере 12 — Марина, молодая женщина, приехавшая на похороны тётки. Похороны прошли днём, отпевание затянулось, а на утро у неё был поезд обратно, в свою жизнь, которая казалась теперь чужой. В номере 3 — подросток Лёша, сбежавший из дома после ссоры с отцом. У него была тысяча рублей, взятая из материнского кошелька, и билет на автобус в неизвестном направлении, купленный наугад. Автобус пришёл поздно, и ему некуда было деваться до утра. И в номере 15 — пожилая супружеская пара, Геннадий Иванович и Валентина Семёновна. Они приехали «по делам» — сдать анализы в областной клинике, которые нельзя было сдать в их городке. Боялись опоздать на утренний приём, поэтому взяли номер, чтобы быть рядом.

Каждый из них был заперт в своей комнате, в своём горе, страхе, растерянности или просто усталости. И каждый в какой-то момент этой долгой ночи не выдержал одиночества и спустился вниз, в крошечное лобби с выцветшим диванчиком, телевизором с тихим звуком и стойкой Варвары Петровны.

Первым появился Павел. Он вышел из лифта в спортивных штанах и футболке, с пустым взглядом.
— Извините, — сказал он Варваре Петровне. — Не найдётся чего почитать? Что угодно. Газету, журнал…
— Чтоб заснуть? — угадала Варвара Петровна.
— Чтоб отвлечься.
Она достала из-под стойки стопку потрёпанных журналов «Вокруг света» и «Работница» восьмидесятых годов.
— Только это. Или правила пожарной безопасности.
Павел взял «Вокруг света» за 1987 год и сел в уголке на диванчик. Он не стал читать, просто листал, смотря на фотографии незнакомых городов и людей, которые были моложе его сейчас.

Через полчаса из лифта вышла Марина. Она была в халате, выданном в гостинице, и с мокрыми от слёз глазами.
— У вас… аспирина нет? — спросила она тихо. — Голова раскалывается.
— Есть, — сказала Варвара Петровна, доставая из своей сумочки блистер. — И чай могу предложить. С мятой. От нервов лучше.
— Спасибо.
Марина приняла таблетку, выпила предложенный чай из пластикового стаканчика и присела на другой край диванчика, подальше от Павла. Она смотрела в пол, а по её щеке катилась слеза. Она даже не пыталась её смахнуть.

Тишину в лобби нарушил только скрип лифта. На этот раз вышел Лёша. Он выглядел потерянным и очень юным. Он подошёл к стойке.
— А… а завтра в семь не разбудите? Мне на автобус.
— В семь? — переспросила Варвара Петровна, взглянув на него внимательно. — Автобус куда?
— В Соликамск, — неуверенно сказал Лёша.
— А ты откуда?
— Из Березников.
Варвара Петровна покачала головой.
— Детка, автобус на Соликамск в семь утра с центрального автовокзала. А ты купил билет на южный. Он в восемь тридцать. И в Соликамск не идёт, а идёт в Пермь, с пересадкой.
Лицо Лёши вытянулось.
— То есть я…
— То есть ты ошибся. Садись, чай пить будешь. Разберёмся.

Лёша, подавленный, плюхнулся на диванчик между бизнесменом и плачущей женщиной. Он чувствовал себя окончательно побеждённым.

И, наконец, спустились Геннадий Иванович и Валентина Семёновна. Они были одеты — он в пижаме и поверх неё в старом халате, она — в синем домашнем платье и тапочках.
— Варвара Петровна, голубушка, — сказала Валентина Семёновна. — У нас кран подтекает. Кап-кап. Не уснёшь же.
— Сейчас посмотрю, — вздохнула дежурная, доставая ключи. — А вы пока присядьте.

Так, в половине второго ночи, в лобби гостиницы «Рассвет» оказались все пятеро постояльцев и дежурная. Они сидели в тишине, нарушаемой только тиканьем часов на стене и изредка — всхлипом Марины.

Первым не выдержал Павел. Он отложил журнал.
— Извините, — сказал он, обращаясь ко всем сразу. — Я, кажется, понимаю, что мы все здесь неспроста. Мы не можем спать. И мы все… несчастливы.
— Мы не несчастливы, — обиженно поправила Валентина Семёновна. — У нас анализы завтра. Мы волнуемся.
— Это и есть несчастливость, — тихо сказала Марина, не поднимая головы. — Когда есть причина бояться.
— А у меня вообще всё кончено, — мрачно заявил Лёша. — Домой возвращаться нельзя. В Соликамск я не еду. Куда ехать — не знаю. Полная жопа.
— Лёш, выражайся культурнее, — автоматически сказала Варвара Петровна, возвращаясь после проверки крана. — Кран починила. Всё, сидите, пейте чай. Ночь переждёте, утром умнее будете.

Но тишина уже была взломана. Павел посмотрел на Лёшу.
— С отцом поссорился?
— Ага. Он сказал, что я бездарность и из меня ничего не выйдет. А я ему — что он сам лузер. И ушёл.
— И что, думаешь, он теперь не волнуется? — спросила Варвара Петровна, разливая чай по стаканчикам. — Родители, они как эти гостиницы. Иногда кажется, что они старые, неудобные, и кран течёт. А когда уходишь, понимаешь, что это единственное место, где тебя пустят без денег и без вопросов.
Лёша промолчал, но видно было, что слова задели.

Геннадий Иванович, до этого молчавший, вдруг сказал:
— Я тоже в шестнадцать с отцом поссорился. Хотел на БАМ ехать. Он запретил. Я ночью сбежал, на вокзал. А он… догнал меня на служебном мотоцикле. Не сказал ничего. Просто дал сто рублей и бутерброд с колбасой. И уехал. Я на БАМ не поехал. Вернулся. Потом понял, что он просто боялся меня потерять.
— А я не вернусь, — упрямо сказал Лёша, но уже без прежней уверенности.

Марина подняла голову.
— А я сегодня хоронила тётю. Последнюю из старшего поколения. И понимаю, что теперь я — самая старшая. Для своих детей. И это… страшно. Как будто нет больше защиты. Ты сам — защита.
— Это не страшно, — сказала Валентина Семёновна. — Это ответственно. Но в этом и есть счастье. Значит, ты нужна. А когда ты нужна — ты не одинока.
— Я одинок, — вдруг произнёс Павел. Все посмотрели на него. — Сегодня мой юбилей. Сорок пять. Должна была быть вечеринка в ресторане, коллеги, жена… А я сбежал. Потому что понял: они поздравляют не меня. Они поздравляют мою должность, мои деньги, мой статус. А я сам… я не знаю, кто я. Кроме директора и мужа. Я забыл.
— Ну, так вспомни, — просто сказала Варвара Петровна. — Тебе сколько лет было, когда ты не был директором?
— Двадцать. Студент.
— Вот и представь, что тот двадцатилетний зашёл к тебе в гостиницу в сорок пять. Что бы ты ему сказал?
Павел задумался. Потом медленно ответил:
— Я бы сказал… «Ты молодец. Ты многого добился. Но ты забыл играть на гитаре. И влюбляться просто так, без расчёта. Исправь это».

Разговор поплыл дальше, сам собой, как река. Они говорили негромко, иногда перебивая друг друга, иногда молча слушая. Говорили о страхах. О потерях. О маленьких радостях, которые забываются в суете. Валентина Семёновна рассказала, как боится, что анализы покажут плохое, и Геннадий Иванович останется один. А он взял её руку и сказал: «Дура, я без тебя и дня не проживу, так что не волнуйся». И это прозвучало не как угроза, а как самое нежное признание.

Марина рассказала про тётю, которая всю жизнь прожила одна, но вырастила двух племянников и оставила после себя сад, который теперь некому поливать. «Я, наверное, перееду в её дом», — неожиданно для себя сказала она. «Чтобы сад не погиб».

Лёша, разогретый чаем и вниманием, рассказал, что хочет стать поваром, но отец считает это не мужской профессией. «А ты готовь, — посоветовал Павел. — И накорми его. Лучшим в его жизни борщом. Действия говорят громче слов».

А Варвара Петровна слушала их всех и думала, что её ночная смена — это и есть самая важная работа. Не следить за порядком, а быть тем, кто даёт людям возможность выговориться. Потому что в обычной жизни им некому сказать этого. Им мешают роли: отца, сына, начальника, скорбящей, больного. А здесь, в ночной гостинице, они могут быть просто людьми. Усталыми, напуганными, сбившимися с пути. И от этого — настоящими.

К четырём утра чай закончился, а разговор иссяк сам собой. Они сидели в тёплой, уютной тишине, которая уже не была неловкой. Она была общей, как одеяло, которым укрылись несколько незнакомцев в холодную ночь.

Первыми поднялись Геннадий Иванович с Валентиной Семёновной.
— Пойдём, мать, поспим хоть пару часов. А то с пустыми глазами на приём — не дело.
Они ушли, держась за руки.

Затем Марина.
— Спасибо вам всем. Я, кажется, поняла, что мне делать. С садом. И… с собой. — Она улыбнулась, впервые за этот вечер, и её лицо преобразилось.

Павел посмотрел на Лёшу.
— Идём, парень, я тебе покажу, как билеты в интернете правильно покупать. А то опять куда-нибудь не туда уедешь.
Лёша, после секундного колебания, согласился. Они ушли вместе.

В лобби осталась одна Варвара Петровна. Она убрала стаканчики, протёрла стойку. Рассвет уже размывал черноту за окном. Скоро начнётся утренняя суета, придут новые постояльцы, уедут старые.

Она посмотрела на журнал «Вокруг света», который Павел так и не дочитал. На обложке была фотография Байкала — огромного, холодного, прекрасного. Она подумала, что гостиница — такой же Байкал. В него впадают реки-судьбы, иногда мутные, иногда чистые. А она — сторож на берегу. Смотрит, как они смешиваются, как успокаиваются, как находят наконец покой, пусть и на одну ночь.

Она выключила лишний свет, оставив только лампу на стойке. Скоро придёт утренняя смена. Но этот ночной «Рассвет» — тихий, человеческий, исповедальный — был её. И в нём, как в старом журнале, навсегда останутся истории пяти человек, которые на одну ночь перестали быть постояльцами и стали немного семьёй. Семьёй поневоле. Семьёй на одну тёмную, но такую важную ночь.