В 1986 году в марте месяце, я сменила рабочее место, уволившись из большого проектного института и устроившись на завод.
В советское время можно было заработать много отгулов, не отказываясь от бесконечных колхозов и баз в выходные дни. У начальника был большой кондуит с записями всех твоих переработок. И у меня набиралось аж до тридцати отгулов в год. Но взять без нервотрепки сразу две недели в проектном институте было невозможно. Начальство крайне неохотно ставило свою подпись под твоим заявлением, когда вечером уже должен был отойти поезд. А я занималась туризмом и ходила по походам и зимой и летом. В феврале я познакомилась в походе с девушкой, которая и переманила меня на завод, где отгула давали без проблем.
Меня взяли на должность дизайнера детской игрушки в отдел при цехе ширпотреба. А в конце марта пришла на цех разнарядка на одного человека в колхоз на посадку свеклы аж на месяц. Я не жаждала. Но отказаться было не комильфо. И я поехала. Договор с начальником был такой. Мы работаем без выходных примерно до 25 апреля (пятница), 26 апреля нас привозят домой и заработанных отгулов хватит, чтоб выйти на работу после 9 мая.
Отвезли нас в село, кажется, Верейка. Но точно название уже не помню. Нашу бригаду из 10 девчонок и одной пенсионерки поселили рядом с администрацией. В длинном бараке вдоль коридора шло несколько комнат для командировочных. Тут же был красный уголок с неработающим телеком, столовая, где нас кормили три раза в день. С другой стороны данного барака была сельская библиотека. Наша комната была большая с кучей кроватей, с тремя грязными окнами, на которых стояли серьезные металлические решетки. Решетки нас удивили, но оказалось, что поставили их не зря. Комната снаружи закрывалась на ключ. Внутри же засов был поломан и один из заводских мужчин, которые тоже приехали с нами в деревню, починил нам этот засов. И это тоже оказалось очень нужным. Туалет был на улице в деревянном бараке, умывальник в столовой.
Я сразу зашла в библиотеку, где были редкие книги того периода: неразрезанный томик Ахматовой, Булгаков, явно никем в деревне не читанный, рассказы Чехова и какие-то журналы. В деревне литературным языком, привычным для моей семьи, никто не говорил. Только мат, причем ни к случаю, а практически постоянно, что покоробило всех приехавших городских барышень. К вечеру о нашем приезде узнали местные горячие парни и пришли знакомиться. Так как, местному населению хватало всего несколько матерных слов, используемых как существительные, и прилагательные, и глаголы, То, мы от этой нахлынувшей нечаянной любви были в ужасе, закрылись на щеколду, выключили свет и притихли. Ухажеры трясли решетки на окнах, били по деревянной кованной двери ногами. За полночь закончилось попытка проникнуть к нам местных горячих парней и чтоб никто другой на нас не позарился, местные самцы нассали под дверью. Но ушли ни с чем, пообещав прийти завтра. Утром, мы пошли с жалобой к председателю колхоза на тутошних женихов. Он приказал привинтить еще одну щеколду на дверь, приказал уборщице выдать нам ведро, чтоб ночами мы в деревянный домик не ходили, и сказал, что попросит присмотреть за нами милицию. Оказалось, что пункт милиции совсем рядом. И хотя дежурный слышал, как трясли окна и кричали матом, но к нам ему идти не хотелось.
После завтрака нас отвезли на самосвале на поле, где на комбайнах для посадки свеклы мы начали свой рабочий месяц. Работать было не тяжело. Сидим втроем в ряд и бросаем свеклу в дырку. Робу нам дали, перчатки тоже. Затекали мышцы плеча, но постоянно что-то ломалось, чинилось и снова запускалось. Из-за бесконечных поломок, мы совсем не уставали. Потом нас везли в столовую, там чем-то кормили и снова везли на поле. Одна из девиц сама выбрала себя бригадиром, что меня вполне устраивало. Так как, крайне не люблю «вылазить».
Я подружилась с пожилой женщиной, она призналась, что ее собрались сократить, а ей нужно работать, так как дочка с ребенком, но без мужа. И пришлось согласиться поехать в колхоз.
Местные ухажёры ломились еще дня два, но милиция их гоняла. И через три дня стало тихо. Вечером мы запирались и играли в карты, рассказывали страшилки. Цеховые девчонки были совсем молоденькие, лет 18-20. Мне было 26. Еще мы без конца гоняли чаи, которые привезли из дома и ели рыбные консервы с килькой. Больше о работе вспоминать нечего. Я тоже играла в карты, обучая барышень висту и покеру, которому научилась у старшего брата и его друзей. Ну и читала книги. Очень хорошо там читался Чехов, помогая на окружающую действительность смотреть через призму легкой иронии. Тем более, что находилась постоянно среди людей, которые обо всем говорили только с помощью трех матерных слов, даже рассказывая про неудачную рыбалку. Я стала ловить себя на мысли, что я понимаю, о чем они говорят и что сама уже подхватываю такой простой язык и начинаю немного думать матом. Чтобы меньше попадать под влияние деревенского социума, я читала, все-таки, великую русскую литературу. Начитавшись Чехова, я решила написать письмо начальнику, тем более что почта была рядом с библиотекой. Адрес, по воле случая, я знала. Мое письмо начиналась так:
« Милый начальник мой, Александр Владимирович. Я пишу Вам письмо и поздравляю вас с будущими праздниками, которые надеюсь за муки мои нынешние, провести далеко от работы. Тем более, что нет у меня тут никакой опоры, и только память о вас и обещанных Вами отгулах помогает выживать. Один Вы у меня, начальничек, остался, моя надежда и опора. А вчерась к нам приходили местные женихи знакомиться, трясли решетки на окнах, били сапогом по деревянной двери и под конец пометили нашу дверь мочой. И каждый день всю неделю меня и других девчонок обругивает местная зечка-уборщица, так как выходя из комнаты по нужде на улицу, мы пачкаем ей полы. И мы ее очень боимся, так как через рваную ее майку смотрит на нас слегка вытянутый профиль Сталина, выколотый у нее на левой груди. Все руки у нее в наколках и понятно, что лучше с ней не связываться. Председатель постоянно посылает нас на поле под дождем сажать свеклу, а на комбайне мы сидим под небольшим тентом, и если дождь косой, то мы все возвращаемся мокрые, а сушиться негде, так как в комнате батареи чуть теплые. А если комбайн ломается, а ломается он постоянно, то мы сидим просто на поле и без тента. И потому что, приходиться работать при постоянных поломках, то скоро мы свеклу не посадим. А еда у нас столовская вермишель, которую утром дают с подливкой, в обед с борщом, вечером с сахаром. И так как все это есть невмоготу, то вечером мы питаемся консервами с килькой и сухарями с чаем. Но сухари и кильку мы почти съели. А спать нам велят в большой комнате, напротив входа в барак и у нас сквозняк и холодно и спим мы в одежде, собрав все одеяла с пустых кроватей. Милый начальничек, сделайте божескую милость, возьмите меня отсюда на работу к моему кульману. Обещаю вовремя приходить на работу, ездить в однодневные колхозы и выходить в конце месяца в цех для закрытия плана. А то помру тут, так как нету никакой моей возможности. Кланяюсь Вам в ножки и буду вечно молить бога о Вашем здравии. Хотела было пешком в город бежать, да не знаю в какую глушь нас завезли и где он, город-то наш. И еще, пишу Вам письмо, чтоб язык прежний не забыть. Так как тут он, язык совсем не нужен, вполне местному населению хватает трех матерных слов. Милый начальничек, если без меня будут заказы к празднику с зеленым горошком, то возьмите для меня и в холодильник, что у технологов стоит, спрячьте, деньгу отдам, сразу как приеду с аванса. Кланяюсь всему отделу. А кульман мой никому не отдавайте, даже если в мое отсутствие кого на работу возьмете. С тем кланяюсь, Марина».
Все что рассказывалось в письме было правдой. И старая зечка-уборщица, вся в наколках, всегда смотревшая на нас ненавидящим взглядом и жившая постоянно в нашем бараке.
Письмо я отправила, прочитав предварительно моей пожилой приятельнице. Та испугалась, как можно писать начальнику такое письмо и даже не посмеялась совсем: « А, тебя за такое письмо не уволят?»- спросила она. Но мой начальник был молодой парень с чувством юмора. И это вдохновляло.
Так как техника все время ломалась, то 25 апреля нас не увезли. Мы продолжали работать 26 мая под дождем, который крайне сильно пах озоном. Еще если он попадал на руки, руки горели. А также и 27апреля.
Утром 28 апреля я вышла к деревянному домику и заметила странность. На дорожках лежал снег и не таял. И еще он был очень интересной формы – формы рисинки. Я взяла его в руки и руки стали гореть.
Я пришла в комнату и сказала: « Девчонки, ни на какую работу сегодня не идем. В природе что-то происходит. Там странный снег в виде риса не тает. Старайтесь не выходить из помещения».
Бригадирша начала возмущаться, что она старшая и она работает с начальством.
«Ша»,- сказала я- «Твое время кончилось, заткнись.. Никто ни на какие работы больше не пойдет. Я пойду к председателю и буду требовать, чтоб нас отвезли домой. Давно уже пара».
Пожилая дама пошла со мной для поддержки. Правда я ее страшно удивила. Председатель сидел за столом и на интеллигентную просьбу нас отвезти домой, так как наше время вышло, ответил, чтоб мы выходили на работу и что будем работать до праздников. И тут меня прорвало, от моей интеллигентности не осталось и следа, я выдала, все чему научилась в этой деревне, но вряд ли смогу повторить вам. Я все сказала, что я о нем думаю, о его колхозе и что мы с ним сделаем и что куда засунем. И все с помощью трех слов. Удивленный его взгляд помню и не менее удивленный у моей поддержки. Мы вышли. Через два часа нас отвезли домой.
В городе тоже шли странные дожди, но еще никто не знал, что случилось в Черноболе.
|