Опасность доказательства

Случайно набрёл на одну тему, где приводится фраза, произнесённая Джордано Бруно: "Вера требуется для наставления грубых народов, которые должны быть управляемы, а доказательства — для созерцающих истину, которые умеют управлять собой и другими".
Фраза Джордано Бруно звучит как удар плетью по коллективному самолюбию человечества.
Это не просто богословская реплика. Это политическая формула. И, что особенно неприятно, формула, проверенная столетиями.
Бруно прекрасно понимал, что «вера» в его эпоху — это не возвышенное внутреннее состояние, а социальный инструмент. Вера — это универсальный кнут и пряник, упаковка для страха смерти и страха наказания.
Для «грубых народов», тех, кто не желает думать, но желает подчиняться, вера выполняет санитарную функцию:
она заменяет мышление, совесть и ответственность.
Человеку говорят: Не размышляй. Не сомневайся. Не проверяй. Верь.
И если он верит, он управляем. Он будет маршировать, голосовать, доносить, воевать и жертвовать  во имя того, чего никогда не проверял.
Бруно видел, как вера используется не для поиска истины, а для её блокировки. Его эпоха была временем, когда космос уже начинал расширяться в умах, но церковная власть отчаянно пыталась засунуть его обратно в геоцентрическую коробку.
Бруно выступал против религиозно философской мертвечины, той интеллектуальной системы, где истина уже решена, а мышление сводится к аккуратному расставлению цитат.
Он презирал систему, где аргумент «так написано» считался доказательством.
Это ведь поразительно удобно: если истина уже утверждена, то любой думающий автоматически становится преступником.
В эпоху Римская инквизиция страх был методологией. Страх перед костром. Страх перед ересью. Страх перед сомнением.
Бруно прекрасно понимал: вера, основанная на страхе, — это не духовность, а дисциплинарная система.
Ирония истории в том, что его сожгли не за разврат, не за убийство, не за коррупцию, а за космологию, а за мысль о бесконечности вселенной.
Бесконечность оказалась опаснее насилия.
Бруно ненавидел людей, которые мыслят частным образом, а публично подчиняются. Он считал, что если человек способен созерцать истину, он обязан идти до конца.
Он не был мучеником по призванию, он просто отказался играть в коллективную ложь.
Доказательство — это роскошь для зрелых. Для тех, кто не нуждается в пастухе. Доказательство требует усилия.
Оно предполагает сомнение, анализ, сравнение, опровержение.
Оно унижает самоуверенность и требует интеллектуальной дисциплины.
Вера же — это социальный фастфуд. Проглотил и пошёл дальше, не утруждая мозг.
Посмотрите на любую эпоху.
Когда обществу удобно верить — оно верит.
Когда обществу неудобно думать — оно объявляет мыслителя врагом.
Масса всегда предпочитает готовую картину мира.
Потому что доказательства требуют внутренней работы.
А внутренняя работа — это тяжёлый труд без аплодисментов.
Бруно показал опасную истину: религия как инструмент управления существует до тех пор, пока человек не научится управлять собой.
Именно поэтому мыслитель опаснее бунтовщика. Бунтовщик ломает стены. Мыслитель показывает, что стены — это  иллюзия.
Общество обожает веру, потому что вера освобождает от ответственности. «Мне так сказали». «Так принято». «Так учит традиция».
Прекрасная формула морального инфантилизма.
Доказательство же требует сказать: «Я проверил». «Я понял». «Я отвечаю».
И за это на костёр.
Сегодня костры другие: социальная изоляция, травля, дискредитация. Но механизм не изменился.
Бруно презирал не верующих как таковых, а добровольную интеллектуальную слепоту.
Он выступал против любой системы, где истина определяется должностью, а не аргументом.
И если его фраза звучит жестоко — это потому, что она не льстит.
Она напоминает простую вещь:
Человечество делится не на верующих и неверующих.
А на тех, кто хочет быть управляемым, и на тех, кто способен управлять собой.
За это различие его и сожгли.