Будучи подростком, я нередко видел во снах Великую реку. Она текла меж высоких песчаных берегов широкой гладью, отражающей безоблачное голубое небо. Небо в сновидениях всегда было безоблачным. На западном берегу реки рос ельник, на восточном – сосновый бор. Мне особенно нравился восточный берег. Там, за стройными рядами корабельных сосен, простиралось пшеничное поле. Я любил гулять в золоте колосьев, которому не видно было конца – беспредельное пространство, полное света и ветра. Тогда я думал, что эта река – река Времени. Как же я ошибался…
Его Вселенная являла собой песочные часы, где томились души – песчинки, а он игрался со своими часами, переворачивая их, встряхивая и наслаждаясь безграничной властью. Время не волновали чужие страдания от вызываемых потрясений, ведь цель эксперимента – развлечь создателя часов. Песочные часы должны были существовать бесконечно, чтобы бесконечно тешить самолюбие изобретательного создателя, но разве можно назвать создателем тюремщика? Вот и Великая река не была создана им, а протекала за гранью его владений.
Я предчувствовал, что однажды мы встретимся здесь. Когда я разбил песочные часы и выпустил на волю всех, кто томился в них, он пришёл ко мне на восточный берег. В тот момент я смотрел на голубые искрящиеся воды. Время появился облачённым в серые, запылëнные древностью одежды. Моё одеяние сияло незапятнанной белизной вечности. Невзирая на битву, не так давно состоявшуюся между нами, я встретил его спокойно. Он тоже не был настроен воинственно и заговорил первым.
– Зачем ты сделал это? – с досадой спросил Время. – Неужели моё творение так раздражало тебя?
– Твоё творение искажало мироустройство, и ты прекрасно знал об этом, когда затеял свою игру, а сейчас делаешь вид, будто я вовсе не предупреждал тебя о последствиях. Я не запрещал тебе творить, но сказал, что своим замыслом ты нарушишь Равновесие. И что в итоге? – мои губы тронула горькая усмешка. – В итоге ты негодуешь так, будто это я – нарушитель.
Время резко отвернулся, устремив взгляд на реку, и после недолгого молчания проговорил тихо, озлобленно, но с затаëнной болью и отчаянием:
– Я хотел быть похожим на тебя…
Он сорвался на сдавленный крик:
– Я… любил тебя!
Меня не удивили его признания. Он и все те, кто последовал за ним, намереваясь сотворить песочные часы, были одержимы сходством со мной и желанием слияния, называемом ими «любовью».
– Ты запутался, но можешь всё исправить. Дело в том, – я печально улыбнулся, – что ты этого не хочешь, верно? Даже теперь, когда твоего мира нет, ты всё ещё держишься за свой всемогущий образ. Разве в этом сходство со мной? А может быть любовь ко мне – это стремление захватить моё человеческое тело?
Он продолжал глядеть на реку со смесью горечи и раздражения. Я вздохнул.
– Всё конечно. Будь мы на Земле, я бы предложил тебе покурить и разойтись миром, но здесь поступлю иначе.
Время перевёл на меня взгляд, в котором сквозило удивление наравне с недоверием.
– Покурить?
– Почему бы и нет? – я пожал плечами. – Ты проиграл, но не пал на поле битвы, ведь убивать тебя не было моей целью. Искупление – вот что важнее смерти.
– И как ты собираешься поступить?
– Ты хотел быть похожим на меня. Помнишь ли, как поёт безмолвие?
– Нет, – честно ответил он.
– Пойдём, – я развернулся и направился в сторону бора, Время последовал за мной.
Пройдя по тропинке, усыпанной опавшей хвоей, мы оказались на границе поля.
– Нам туда, – я указал рукой на море колосьев и пошёл вперёд.
Наконец, отойдя на значительное расстояние от бора, мы остановились посреди пшеницы.
– А сейчас слушай, – сказал я Времени.
Злаки шли волнами от ветра, а в их согласном движении и шелесте звучала безмолвная песнь. Пело само Мироздание, не затронутое ни рождением, ни смертью, ни началом, ни концом, ведь суть этой песни – безначальность.
Время внимал зачарованно, на черты его лица легла печаль.
– Да, ты – единственный подлинный хозяин этого места, – молвил он. – Я же здесь просто гость.
Он задумчиво погладил ладонью верхушки колосьев, а затем посмотрел на меня.
– Я сожалею, Источник.
Я молча кивнул. Мне больше не хотелось говорить. Даже присутствие Времени перестало ощущаться мной. Всякий раз, когда я слушал песнь золотых колосьев, то сам становился песней, без слов повествующей о запредельном.
