Утро началось с тишины. Той самой, что бывает перед бурей: неспокойной, напряжённой, будто воздух держит дыхание. Алексей в этот раз остался ночевать в своей квартире. Они с Ириной купили уютный танхаус недалеко отсюда и Алексей перед переездом решил навести в бывшей квартире порядок и законсервировать ее. Работы было много и он, не закончив до вечера полную уборку, решил переночевать, а утром продолжить. Проснулся рано, как обычно, заварил чай, поставил на стол фотографию Лизы — и вдруг услышал крик за окном.
Он выглянул. На площадке перед подъездом толпились люди. Среди них — Борис. Он стоял, прислонившись к стене, лицо его было бледным, глаза — пустыми.
Алексей быстро спустился.
— Что случилось? — спросил он, подходя.
Борис медленно повернул голову.
— Сашка… повесился. Вчера вечером. Никто не слышал. Только утром обнаружили, дверь была открыта.… Вызвали участкового.
Алексей похолодел.
— Но ведь он только пришёл! Он даже не успел…
— Успел, — глухо сказал Борис. — Успел испугаться. Успел замолчать. И… уйти.
[hr]
Через час к дому подъехала машина ОСП. Майор Гребенчук вышел один, без формы, в потёртом пиджаке и с тяжёлым взглядом. Он кивнул Алексею, молча прошёл мимо Бориса и поднялся на третий этаж.
Квартира №38 была открыта. Внутри — порядок. Слишком идеальный. Кровать застелена, пол вымыт, на кухне — ни одной грязной чашки. Только в центре комнаты, прямо под люстрой, висела верёвка. Она уже была срезана, но след на потолке остался — тонкая царапина, как шрам.
— Ничего, — сказал майор, осматривая ящики. — Ни записок, ни документов, ни телефона. Даже старых фотографий нет. Как будто человек никогда не жил.
Гребенчук посмотрел на Алексея, потом на Бориса.
— Вы ничего мне не хотите сказать? Вчера кто ни будь из вас встречался с Матюхиным?
— Я весь вечер убирался в своей квартире, даже на площадку не выходил. - Алексей нахмурился. Получалось, что он под подозрением.
— Я виделся с ним в обед, - ответил Борис.- Он был немного под «шафе». Поговорили чуть- чуть. Под конец он спросил: «Скажи, Борис, а это правда, что есть “второй” мир? Это не выдумки?» Потом как бы себе сказал: «До чего же вы все меня достали…»
Майор помолчал, потом тихо сказал:
— Он знал, что мы за ним следим. Знал, что ты говорил со мной. И понял: если останется здесь — рано или поздно всё всплывёт. А во «втором» мире… там никто не знает его прошлого. Там он может начать заново. Без вопросов. Без совести.
— Вы думаете, он убил меня?
— Я уверен. Я не знаю мотивы, как он это сделал, но он был причастен. Нам он сказал, что видел убийцу, но решил, что мы не поверили ему. А потом… решил, что лучше уйти, чем быть разоблачённым.
Алексей сел на край кровати. Всё внутри сжалось.
— Получается, он ушёл от ответственности… дважды.
— Трижды, — поправил майор. — В «нулевом» — скрыл правду. Здесь — соврал. А теперь — сбежал. И никто не смог его остановить.
[hr]
Вечером того же дня майор Гребенчук сидел в кабинете начальника городского УВД — полковника Ермакова. За окном уже темнело, в кабинете горел тусклый свет.
— Мы теряем контроль, товарищ полковник, — говорил Гребенчук, стоя у окна. — Люди, совершившие тяжкие преступления в «нулевом» мире, приходят сюда и получают второй шанс. Без суда. Без следствия. Без даже намёка на раскаяние. Они просто… исчезают в системе. А жертвы остаются ни с чем.
— Александр Павлович, — устало ответил Ермаков, — вы же знаете: наша судебная система судит только тех, кто совершил преступление в ЭТОМ мире. Для преступников-нулевиков нет закона, кроме морального. Мы не можем арестовать человека за то, чего не произошло здесь.
— Но это происходит здесь! — резко возразил майор. — Правда, память, вина — они переходят с человеком. И если мы не установим хотя бы минимальные рамки… если не введём обязательную регистрацию подозреваемых, проверку их прошлого, временный надзор — мы станем сообщниками. Каждый раз, когда такой, как Матюхин, уходит — мы позволяем убийству остаться без последствий.
Полковник молчал. Потом вздохнул.
— Вы не первый, кто об этом говорит. Были случаи… хуже. Люди, убившие целые семьи, приходили сюда, заводили новые семьи, становились «уважаемыми гражданами». А жертвы — молчали. Потому что не могли ничего доказать.
— Именно! — воскликнул Гребенчук. — Поэтому я предлагаю инициативу: создать единый реестр особо опасных лиц из «нулевого» мира. Ввести обязательное собеседование при переходе. И — хотя бы на год — установить наблюдение за теми, кто связан с насильственными смертями. И при первом же подозрении садить их в камеры изоляторы, чтобы у него не было возможности совершить суицид.
— Это будет похоже на тюрьму.
— Нет. Это будет похоже на ответственность.
Ермаков долго смотрел на него. Потом кивнул.
— Подготовьте проект. Представите на совете через неделю.
Алексей узнал об этом от самого майора, когда тот зашёл к нему домой поздно вечером.
— Он ушёл, — сказал Гребенчук, стоя у порога. — Но мы не дадим другим уходить так легко.
— А мне? — тихо спросил Алексей. — Что мне делать теперь?
Майор посмотрел на него — не как на жертву, а как на человека.
— Жить. Помнить. И быть рядом с теми, кто не боится правды. Вы уже сделали больше, чем многие. Вы не позволили своей смерти стать забытой.
Алексей проводил его до дверей. Когда они вышли на крыльцо подъехала машина и из нее вышла Ирина. Она молча посмотрела на обоих и подойдя к Алексею взяла его за руку. Они зашли домой. В доме было тихо. На столе — чай, как всегда. За окном — поздний вечер. А где-то далеко, во «втором» мире, Сашка Матюхин, возможно, уже просыпался в новой квартире, с новым именем, с чистой совестью.
Но здесь, в «первом», правда осталась. И те, кто её помнил, не дадут ей исчезнуть — как исчезают кирпичи из замурованных дверей.
