Январь, Тысяча девятьсот пятый год. Отступая, юркий и бойкий русский солдат прыгнул в лесной овраг, зажав рукой рот и зажмурив глаза.
Где-то вдалеке грохотали снаряды, летали свинцовые пули и кричали в агонии раненые люди. Юноша сидел, не двигаясь. Шапка скатилась ему на брови, светлые и аккуратные. Просидев недолго, он открыл свои голубые глаза и шумно вдохнул, задержав дыхание.
Через несколько — возможно, минут или секунд — в лесу послышался хруст снега. Быстрые шаги доносились эхом сквозь старые березы и молодые осины.
Молодой солдат снова сжался, ожидая своей погибели.
Нет ему покоя ни на родине, ни за ее пределами. Постоянно от него, простого петербургского рабочего и бывшего крепостного, кто-то чего-то желал.
А будет ли этот покой?
Знает только Бог.
Шаги стихли, последние доносились уже у выхода из леса. Смерть прошла мимо, лишь припугнув и показав свое достоинство над простыми людьми, как он. Но эту смерть несли сами люди.
Спустя время солнце уже уходило из леса, оставив свой темный, сотканный из звезд и пустоты плащ.
Парень расслабился и лег на холодный снег, смотря усталым взглядом на небо. Свободные бежевые облака тянулись за солнцем. Птицы в лесу тихо, не страшась новой битвы, щебетали.
— Спаси меня, Господи… — шепнул солдат, перекрестившись.
Глубокая ночь вступала в свои права. Птицы замолкали, ветер, что гулял меж деревьев, утих.
Солдат встал, отряхнувшись от снега. Под шинелью он закрыл трехлинейку, чтобы та не выделялась среди белого снега и сухих листьев.
Оглянувшись по сторонам, он побрел к концу леса с осторожностью, пытаясь заглушить хруст снега до минимума. В темноте мало что можно различить, но деревья — не составит труда.
Парень выбрался из оврага и, касаясь деревьев, пошел, смотря под ноги.
Тишина резала уши — больно уж тихо было, что не давало покоя молодому солдату. Каждый раз, услышав чужой шорох или треск, он резко поворачивался и держал наготове под шинелью винтовку. Наконец лес оказался позади.
Минуты длились протяжно, переходя в часы.
Почему он должен убивать, чтобы выжить? За что такая ноша досталась обыкновенному русскому человеку, неповинному в идеях и замыслах людей свыше? И зачем ему это выполнять?
Мысли путались в светлой голове солдата, но ответ был ясен — это не его дело. Ему лишь нужно повиноваться и выполнять приказы.
Всю ночь он шел сквозь степи и леса, не останавливаясь. Усталость ломила плечи, постепенно веки тяжелели, но ему приходилось идти хоть куда-то, подальше от перестрелок и бомбёжек.
Небо стало переливаться яркими красками — жёлтым, красным и едва розовым. Оно голубело, стирая след темного звёздного полотна.
Парень спрятался в ближайшем лесу за огромной сосной, сплетенной ветвями с могучей березой. Рядом с сосной уже высохший, небольшой ростом мох, но на ощупь казался лучше любой кровати.
Солдат, прислонившись спиной к шершавой коре, скатился на землю.
Хотелось есть. Чего угодно, но главное — проглотить и утолить эту жгучую изнутри жажду.
Парень вырвал сухой мох и положил в рот, жуя. Оторвал кору дерева и начал грызть. Горько, но терпимо.
Закрыл глаза. Представил родной черный хлеб из пекарни соседки Валентины. Красивая же эта Валентина. И хлеб у нее… душистый и красивый.
Проглотив, он вздохнул и не заметил, как уснул.
Снилась мама. Ее нежная улыбка, натруженные мозолистые ладони. Ее нежный и ласковый смех. Он видел, как бежит к нему маленькая девочка, веселая и задорная. Его сестра. Он улыбается и кружит ее на руках, а она заливается звонким и радостным смехом. Квартира, родной дом. Они жили в маленьком подвале многоэтажного дома, но как этот подвал напоминал ему роскошные залы Зимнего дворца!
А ведь скоро у его матери день рождения… Он его пропустит.
Солдат резко открыл глаза, когда почувствовал в области плеча удар прикладом винтовки. Перед ним стоял солдат. Но что важнее — японец. Тот смотрел на парня с хитрой улыбкой и подлыми черными глазами. Он выглядел уже как взрослый зрелый мужчина, у которого была видна седина на висках.
Парень вздрогнул, сердце пробило глухой звук.
— Русский? — на ломаном языке спросил японский солдат.
— Русский.
— И почему же ты дрожишь?
Парень молчал, смотря в его глаза с ледяным холодом. Японец засмеялся, но этот смех едва можно было назвать добрым.
— Дрожишь ты, потому что есть хочешь. Корой ведь не наешься.
— Я сыт.
Японский солдат прищурился, улыбка растаяла с его губ.
— Встань.
Оперевшись о дерево, парень встал. Японец смотрел на него с интересом в глазах.
— Хочешь, накормлю тебя?
Парень нахмурил брови, явно ожидая подвоха.
— Бесплатный сыр только в мышеловке.
Мужчина рассмеялся. К нему начали подходить другие солдаты, его окружили. Все смотрели на парня с ужасающей злобой и кровожадностью.
Русский солдат стоял, не двигаясь, оглядел всех вокруг и усмехнулся.
— Убьете меня? Вперед, но я буду молчать, не скажу ни единого слова о своей Родине.
Японцы рассмеялись, смотря на него исподтишка. Один старый солдат прокряхтел на родном языке:
— Много он говорит. Еще и один. Нет от него толку.
Другой солдат язвительно пробормотал:
— Чтобы не болтал, надо его заставить молчать.
Два солдата обхватили руки парня, прижав к сосне. Другой солдат уже снимал с него винтовку. Старый японец начал говорить на русском:
— Мы тебя не убьем, но помучаем вдоволь.
Русский парень рассмеялся, улыбнулся презренной улыбкой и четко сказал:
— Мучайте. Только этим ничего не добьетесь.
И они стали издеваться над ним. Один удар. Второй. Третий. Пощечина. Удар в живот.
Голубые глаза молодого солдата… в них пролетели все годы его скукоженной, но насыщенной и теплой жизни.
Прошло довольно небольшое время. Один из японских солдат сказал громко на своем:
— Надо бы идти дальше, от него ведь и вправду толку нет.
Другие солдаты одобрительно кивнули, посмотрели на русского парнишку и, помолчав, один из них сказал на русском:
— Не попросишь пощады?
Парень отрицательно кивнул, сплюнув кровь на землю.
Вот оно как оказывается — жил и бессмысленно.
Нет, не бессмысленно. А как же матушка? А как же сестра? Нет ничего бессмысленного. Вот только сама война…
Парнишка взглянул в глаза своему наглому врагу так холодно и спокойно, как только мог. Японец улыбнулся, достал пистолет, приставил к его голове и громко проговорил:
— Прощай, русский.
Где-то в Петербурге, в маленьком теплом подвале, потухла свеча. Женщина, похудевшая от постоянных тягостных работ, вздрогнула и посмотрела в маленькое прямоугольное окно, за которым танцевали снежинки медленный вальс. Дым от свечи заволок проходящий свет от окошка. Она перекрестилась и прошептала:
— Господи, спаси его… только спаси…
|
