8.
У боли нет времени, нет счета секундам, часам, суткам. У боли своя собственная длительность измеряемая величиной набегающих волн. От них невозможно уйти, уплыть, убежать, улететь. Но если сильно постараться, то можно, дождавшись наиболее высокой волны, выворачивающей все суставы и раздирающей в беззвучном крике рот, обмануть ее, нырнуть в спасительную глубину небытия… Перед этим очередным погружением, сквозь гул не имеющего к тебе никакого отношения времени, вдруг услышать голоса…
- Нужно ампутировать… и это последний шанс.
- Приходилось?
- Нет, но присутствовала при… и мне нужен будет ассистент.
- Но я…
- А у меня самой сил не хватит. Надо делать быстро.
- Я… что мне делать?
- В сарае лучковая пила есть…
Да, да, в девятом классе на школьном дворе пилили нижние ветки тополей, чтобы невозможно было влезть на дерево. Лучковой пилой пилили. Было. Но мне не надо на дерево, мне надо вниз… вниз… туда, где нет этой боли… там…
При порывах ветра ледяная крупа сечет по стеклам заклеенных бумажными крестами. Хмурый, ненастный день. Одно радует – низкая облачность, а значит, налетов не будет. Почти для всех в этом классе парты маловаты, приходится сидеть чуть боком, ноги выставив в проход. Да и школьники необычные - в новенькой красноармейской форме, которая пока на них смотрится мешковато.
При очередном порыве ветра, задребезжало форточное стекло и сыпануло искрами из поддувала раскаленная «буржуйка». Но почти никто на это не отвлекся. Внимание всех к черному кругу динамика над классной доской, внимание к голосу с сильным южным акцентом.
«Существует только одно средство, необходимое для того, чтобы свести к нулю превосходство немцев в танках и тем коренным образом улучшить положение нашей армии. Оно, это средство, состоит не только в том, чтобы увеличить в несколько раз производство танков в нашей стране, но также и в том, чтобы резко увеличить производство противотанковых самолетов, противотанковых ружей и орудий, противотанковых гранат и минометов, строить побольше противо…».
Старшина Коротков потянулся к динамику здоровой рукой и выключил.
- Завтра в газете прочитаете… - отошел к окну и поправил выбившийся из-под ремня пустой рукав гимнастерки. Потом, ловко работая одной рукой, не спеша закурил, чего ни разу себе не позволял в классе за все время курсов.
- Ну, все, сынки… - голос его вдруг дрогнул и зазвучал предательски глухо. Пришлось кашлянуть и сделать паузу, - Вот и закончилось ваше учение. Знаю, что всему научить я вас не смог, времени маловато. Но что поделаешь, сами видите, что делается, фашист к Москве рвется. Дальше, значит, жизнь вас будет учить и экзаменовать. Постарайтесь пожить как можно дольше, воюйте с умом, без нужды, значит, костлявой под подол не заглядывайте. Научил я вас мины ставить, мосты и укрепления взрывать, но чую, что скоро вам придется больше обезвреживать чужие немецкие мины, нашим танкам дорогу расчищать. Потому как отступать-то уже некуда, теперь надо только вперед. Вот значит такой курс… И еще хочу сказать вам, сынки, совет значит по-отцовски дать. На войне страшно… очень скоро сами узнаете, как это… Но это не стыдно - только дурак ничего не боится. Так он на то и дурак. А в нашем ратном деле бояться нужно, просто даже необходимо, иначе… кхм… так вот… совет значит – как страшно станет, молитву читайте. Не ухмыляйтесь, знаю, что все вы тут комсомольцы, атеисты, но когда припрет, никто у вас не будет спрашивать про членские взносы. Так что не ленитесь земле кланяться и… ну и… кхм… самую короткую молитву хотя бы про себя – «Господи, спаси и сохрани»… мне помогала. Хоть и без руки, но вот же, живой и пользу могу еще приносить. А теперь…
У боли много цветов и оттенков. Весь спектр - от черно-фиолетового, в себя как в какую бездну всасывающего до белого. Самая невыносимая боль ярко-белого, слепящего света. От этого света невозможно спрятаться. Этот свет приходит не извне, он возникает в тебе самом, в какой-то одной точке. Возникает и с неумолимой неизбежностью начинает заполнять тебя всего, пока ты не превращаешься в огненный шар, готовый вот-вот взорваться на тысячу частей.
Но и среди этой боли, посреди этой белой безумной ярости можно найти самую блестящую, самую сверкающую, самую горящую точку. На последней попытке вздоха найти и устремиться к ней. Стать совсем-совсем маленьким, войти в эту точку как в последнюю спасительную возможность избавления от всего…
В подъезде со двора темно. В разбитое окно между шестым и седьмым этажом врывается ветер со снегом и под ним на узкой площадке уже образовался небольшой сугроб. Цепляясь за перила, Алешка немного разгреб снег валенком, кое-как преодолел это препятствие. Потом долго шарил в темноте в поисках кнопки звонка. Еще дольше ждал, слушая тишину за дверью, и уже собрался было уходить, даже успел спуститься на пару ступенек, как дверь открылась и в свете коридорной лампочки в двадцать пять свечей высунулась на лестницу голова, украшенная бумажными папильотками. Близоруко щурясь, вгляделась в солдатика.
- Здрастьте, тетя Римма. Это я, Алексей. Я к Зое…
- Кому тетя, а кому Римма Георгиевна. Тоже мне, племянничек… - и уже исчезнув из проема двери, пробурчала себе под нос – Зойке звонить три раза, а не шесть… еще повезло, что застал. Дверь-то плотней закрывай, и так холод собачий…
Вслед за колыхающимися формами, затянутыми в желтый китайский халат с красными драконами, Алешка прошел по мрачному узкому коридору до Зойкиной двери. Над дверью висит ставшая уже привычным ориентиром, старая оцинкованная детская ванночка. Лешка пальцами слегка побарабанил по ней и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Вошел и сразу же столкнулся с собственным отражением в тусклом зеркале открытой дверцы шифоньера. На мгновенье мелькнула солдатская шапка, завязанная под подбородком, поднятый воротник шинели и чуть испуганные глаза с полуоткрытым ртом. Но дверца скрипнула, и зеркальное видение напоследок блеснув радужной гранью, метнулось в сторону. А за дверцей обнаружились солдатский ватник, ватные штаны и тоже точно такие же, испуганные как у Алешки, но теперь Зойкины глаза с темными кругами под ними. И в этой возникшей паузе только тихий усталый голос Левитана из динамика - «В течение 6 ноября наши войска вели бои с противником на всех фронтах…».
- Привет. – Лешка брякнул в угол солдатский сидор, стянул рукавицы и стал развязывать завязки на шапке, - вот же, зараза какая, опять узел…
Зойка, кажется, только теперь опомнилась. Кинула на диван какие-то вещи, что доставала из шифоньера и метнулась к нему на помощь.
- Давай развяжу. Какой ты холодный. Ты куда пропал, Рябинка? Я думала, что ты давно в эвакуации, где-нибудь за Уралом раскопками занимаешься. А ты тоже вон… давай сюда шинель на стул, вешалка на одном гвозде, может рухнуть.
- Знаешь, я про тебя тоже как-то так думал... ну, что в эвакуации. Так, на всякий случай зашел. О Валерке что узнать… - и только теперь сообразил, что Зойкин наряд не совсем гражданский… то есть совсем не гражданский - А «тоже» это как? Ты что, на фронт собралась?
- А что, нельзя? Враг у нас один.
- Не женское это дело.
Вероятно, сказано это было с такой тревогой в голосе, что Зойка на мгновенье оторопела, потом грохнулась на диван и захохотала
- Надо же, еще один нашелся. Знаешь, в военкомате подъезжал капитанчик… с предложением райских кущ в тылу. Так я на его морде бляху солдатского ремня отпечатала. Ты бы видел эту картинку. В тылу боевое ранение схлопотал. Ты, что так и будешь посреди комнаты стоять и пялится на меня? Давай, рассказывай. Когда, куда, кем. Хотя, нет, стой! Мы сейчас что-нибудь быстренько сварганим…
- У меня паек на два дня. Завтра с Белорусского…
- Так и у меня тоже паек. И тоже завтра… только с Питерского.
- Зой, ты мне только скажи…
- Я на фронт… снайпером. Я же значкист ОСОВИАХИМ. «Ворошиловский стрелок». И месячные курсы… А ты?
- Сапером.
- Ну, да, конечно. Можно было и не спрашивать. Тебе же не привыкать копаться в земле. А… как же Алексей Петрович? Он…
- Месяц назад похоронил я деда. Не смог усидеть дома, поехал окопы копать… под дождем. Ну и… вот так, в три дня не стало…
- Прости, не знала. Я своих еще в июле в Омск к тетке отправила. Знаешь, у меня где-то еще полбутылки водки есть. Помянем…
- От Валерки что-нибудь есть?
- Все их училище месяц назад под Малоярославец направили… бои там, говорят, тяжелые. Боюсь я за него, ты же знаешь, какой он чумной, лезет впереди всех. Не слышал, как там? Как думаешь, Москву не сдадут?
- Даже думать брось.
- Ладно, держи чайник. Вода на кухне. Керосинка здесь. Я пока на стол накрою.
Стол по военному времени получился «богатый». Открыли две банки тушенки, нарезали
