Вдовы

В окно неуверенно постучали.  Серафима мельком глянула, кто там. Снаружи стоял измождённого вида мужичок неопределённого возраста. Почти за год войны она насмотрелась на беженцев из западных областей. «Наверное из таких», подумала женщина.
Хозяйка, по привычке этого дома, стала собирать, чем могла поделиться. Её мать всегда привечала путников, нищих. Даже пускала переночевать. Серафиме было лет шестьдесят - шестнадцать пять. Обветренное лицо не обладало какими-то запоминающимися чертами.
Натруженые морщинистые руки завязывали узелок. Дверь скрипнула и вставший на пороге избы слабым тихим голосом проговорил:
- Мама. Это я. Иван.
Серафима не узнала родного сына. Был четвёртый день Светлой Седмицы. Пасха 1942 года была ранней.  Восьмого апреля он был эвакуирован из Ленинграда. Из-за истощения не выполнял норму на заводе. Он сошёл на разъезде в нескольких верстах от родной деревни. От нехватки сил Иван вместо нескольких часов добирался до дома почти двое суток.
- Господи Исусе! Иванко, милый-то мой. Как же исхудал! , запричитала Серафима. Привела в избу, усадила на скамью и стала затапливать печь. Да накормила, чем было. Вскоре у Ивана резко заболел живот.  Мать побежала за фельдшерицей.

Иван Кочнев был сыном солдата Лейб-гвардии Петроградского полка. Отец его вернулся с фронта в 1918 и прожил дома недолго. Как рассказывала ему, сестре и младшему брату мать, он пришел с фронта хворый. Лечили его баней, да отварами разными. Не помогло. Через месяцев четыре-пять после его смерти Серафима родила сына, Валентина. Свёкр Серафимы был когда-то приказчиком в усадьбе у барыни. Барыня, как её называли, была дочерью помещиков, которым когда-то принадлежали все деревни в округе. В тридцать первом, в коллективизацию Кочевых раскулачили. Иван уехал работать в Ленинград, а Валя устроился подпаском.

Фельдшер Катерина отругала Серафиму за то, что досыта накормила Ивана. Объяснила, что с голоду нужно было помаленьку
– Что Валя, спросил мать Иван. И приподнялся с кровати, когда полегчало.
– Без вести пропавший, ответила Серафима. Эвон, Танька ходила в Глухаревку. Там одной бабе сын, писал, что товарища моего, мол, Валю из деревни Калиткино убило разрывной пулей.
Иван закрыл глаза, сжал челюсти и сделал попытку перекрестится.

. Слух, что пришёл Ваня на себя не похожий разнёсся по соседним деревням. Узнав по это, заторопилась к матери Татьяна, сестра Ивана.
Года за три до войны он вышла замуж за Василия. Жила в построенном им доме в деревне в нескольких верстах. Муж Татьяны был плотником. Ездил на заработки в областной центр, там строили новый район.

- Христос воскресе! поприветствовала родных, зашедшая в дом Татьяна.
- Воистину воскресе, ответил Иван, приподнявшись на кровати со скрипящим матрацем. Они трижды поцеловались. Серафима чем-то гремела во дворе.
- До чего худой, Ванечка... поохала Татьяна.
- Василий живой? спросил он про мужа.
- Воюет. Приходило письмо матери из госпиталя. Ходила к ней читать. Был в окружении, питались, что найдут. С ранением пробирался к своим. Теперь полк под Воронежом ли, под Курском ли посылают. 

Она вспомнила, как беременная провожала его в военкомат на Рождество Богородицы, держа на руках двухлетнюю дочку. Она смахнула кончиком платка навернувшуюся слезу.

- Как там Чистовы? – спросила Серафиму у дочери о её семье Василия: матери, брате и сестре. Они жили в доме напротив.
- Виталия мобилизовали бомбы собирать на завод.
- Так он же горбун, да хромой к тому ж! , воскликнула Серафима.
- Груню забрали на стройку железной дороги в райцентр. Хожу навещаю Марью Матвеевну, раз одна теперь, пояснила Татьяна о своей свекрови.

К июню Иван поокреп. Стал выходить во двор. Помогал Серафиме по хозяйству. За скотиной уберёт, на колодец сходит. Однажды колол он дрова с передышками. А через околицу его окликает Гена Кузовков. Работал он в сельсовете. Был без правой руки с финской войны.
Здорово, Иван.
Здравствуй, Михалыч.
Я вот не пойму, ты чего в колхоз не идёшь работать?
Да куда мне, на ногах еле держусь.
Ну-ну. На баб-то сил заглядываться, видать, хватает!, с раздражением бросил Гена.
Ты это брось. Я женат. О чём толкуешь?
Сам знаешь!

Гена помнил, как десять лет назад его теперешняя жена Катерина и Иван провожались с круга после танцев. Как вчера помнил свою свадьбу с Катериной, на которой она не улыбалась.
Он заметил некоторые изменения в её поведении с тех пор, как в деревне вновь появился Иван Кочнев. Катерина в тот день, когда её вызвала Серафима к себе, только и рассказывала о том, что Ивану пришлось пережить.
Несмотря на то, что Гене рассказывали, как Ваня тоскует о своей жене, его одолевало беспокойство. Жену Ивана мобилизовали для строительства укреплений на Волховском фронте. И скоро год, как он ничего о ней не знал. Никаких поводов к ревности сам Иван не давал, но Гена сам себя накручивал каждый день.

На Троицу Иван получил повестку в военкомат на медкомиссию. Вернулся с отсрочкой. Серафима задумчиво посмотрела на сына. 
Катерина иногда заходила навестить. Гена смотрел на него косо, перестал здороваться. 

На Преображение Катерина прибежала к Серафиме взволнованная.
- Простите. Тёть Сим, это всё из-за меня! Он подстроил, чтобы врач был из района. Заберут тебя Ваня, воскликнула она, чуть не плача.
- Не реви, Катя. Чему быть, того не миновать. Война.
Его призвали в конце августа. Из письма в сентябре Таня прочитала матери, что определили Ивана в роту связи и служит он на Калининском фронте.
Серафима была неграмотной. Умела написать только две буквы С и К. Поэтому, в тот теплый сентябрьский день, получив письмо, нетерпеливо заглядывала в окно, ожидая возвращения дочери. Таня после мобилизации Ивана и возвращения брата мужа к свекрови, решила перебраться с детьми к матери. Вернулась с разъезда, куда свозили на телегах заготовленный лён, она тогда позже, чем обычно.
- Станцию разбомбили. Там стоял поезд с ранеными. Налетели аэропланы. Взрывы начались. Все, кто были помогали бойцов вытаскивать и перевязывать.
О, Господи!, перекрестилась Серафима.

Осенью Гену поставили председателем колхоза. План ни по уборочной, ни по выработке молока на ферме не выполнялся. Женщин и оставшихся мужчин-инвалидов стали заставлять работать по выходным и даже в церковные праздники. 
На Николу Татьяна, возвращаясь к матери, увидела почтальонку с двумя казёнными конвертами в руках. Она их теребила пальцами, а глаза смотрели куда-то в сторону, на оттаявшую грязь.
Татьяна остановилась. Ноги не слушались её. Она медленными шагами подошла к дому. Сама протянула руку к рукам почтальонки и взяла конверты. На одном было написано Чистовой Татьяне, а на другом Кочневой Серафиме.
Она молча шагала к крыльцу. В её ушах стоял какой-то непонятный звон. Татьяна зшла в избу, потянула за собой дверь. Но не затворила плотно. Повеяло сквозняком. Серафима готовила похлебку из капусты и щепотки крупы. Татьяна, не разуваясь и не раздеваясь села за стол и закрыла лицо руками. На печке возились дочь с сыном, играя в потёмках.
Мать увидела на столе серые конверты и перекрестилась. Направилась к углу с образами и стала бормотать. Затем подошла к дочери и обняла её голову. Татьяна разрыдалась. Дети вздрогнули и притихли.
- Поплачь, поплачь. Легче не сразу станет, но бог даст полегчает. После.

Спустя несколько минут непрерывного плача в подол Серафимы, Татьяна стала судорожно всхлипывать. Потом начала утирать глаза, которые продолжали слезится.  Наконец, она с  приоткрытым ртом несколькими глотками набрала воздуха и шумно выдохнула.
- Мне после заутрени одна сказала, что за твоего Васю получать будем сержантские семьдесят пять рублей. А за Ивана как за солдата только пятьдесят. Вот!, поведала Серафима о положенном соцобеспечении родственникам погибших советских военнослужащих.
- Маама! , протяжным голосом, на выдохе, воскликнула, хотя скорее выкрикнула Таня с нотками вопрошающего осуждения.
Серафима строго взглянула на дочь. Та отвернувшись от неё к столу, уткнула лицо себе в руки и стонала.
- Они своё дело сделали. Да так, что не стыдно. А твоё дело детей вырастить. Я двадцать пять годов тому назад с вами тремя осталась одна. Вокруг чёрте-что творилось. Через год брата моего и деверя расстреляли во время мятежа, якобы за дезертирство и вредительство. На мне старики и дети, да хозяйство. Ни работы, ни помощи. А тут хоть деньги будут, а то на твои трудодни много ли купишь...

Впереди было ещё два с лишним года ожидания Победы и самая голодная зима сорок пятого – сорок шестого годов...