5.
«Что ж, ты, как красна девица, «любит, – не любит». За двадцать лет, можно сказать, беспорочной службы, впервые сомневаться стал. «Брать или не брать?». Он же пре-ступ-ник… и все, какие могут быть сомнения. Начитался что ли? Операм, Федор Михайлович просто противопоказан… да-с. Вроде бы и погода стала налаживаться. Потепление обещали. Солнышко выглянуло, но пока прохладно. Ничего, еще погреем старые кости, лето еще и не начиналось, все впереди, лишь бы болтался хвост позади. А годы бегут, вот и еще один… под стол».
Шур сидит в кабинете за своим столом и по детской привычке дурной, бессознательно грызет ногти. Это происходит очень редко, и тогда подчиненные тихо ускользают из кабинета и стоят за дверью, предупреждая проходящих: «Тихо, Чапай, думает».
Но сегодня Горшков просто тихо сидит в своем углу, притаился – кнопками своими не щелкает, «мышью» не елозит - краем глаза просто наблюдает.
И вдруг, дверь хлобысть. Лобов влетает, как бешеный, и начинает орать.
- Все, мужики! Не хочу больше быть музейной крысой. Я опер, а не архивариус, пыльным мешком накрытый, мать их так и перетак! Или я за уголовниками гоняюсь, или рапорт об увольнении.
Павел Петрович закончил деликатное «маникюрное» занятие и только слегка подбородком… вперед и направо повел.
- Вить, выйди за дверь и войди человеком – как душем холодным окатил. Лобов тормознулся, посмотрел на «мужиков» дико, мол «вы что тут, охренели?», но сдержался, шумно выдохнул и тихо вышел. Секунд через двадцать, дверь легонько приоткрыл.
- Тук, тук, тук… Разрешите, товарищ майор? Старший лейтенант Лобов после выполнения многотрудного оперативного задания, связанного с погоней, стрельбой, захватом… и почти трупом, явился. И, так сказать, слушаю дальнейших, мудрых указаний вашего высочайшего благородия.
- Не юродствуй, Витя. Только еще раз дверью грохнешь, и по поводу крыс… капитаном станешь, когда меня на пенсию выгонят. Понял?
- Так точно, товарищ, майор! Плакала капитанская дочка о потерянной невинности…
- А теперь доложи что и как.
- Начальные мытарства с этим металлоломом, я опускаю. Понес в Исторический музей. Напоролся на старикашку… ФИО в отчете нацарапаю. Я думал, он коньки откинет, как увидел эту сабельку. Как пацан сопливый по комнате с ней носился. «Танец с саблями» Хачатуряна изобразил. До валидола доплясался. «Вот и пара нашлась, почти сорок лет искал». В общем, старикан, легенду старую раскопал. А там дело даже не в сабле, а вот в этом сером камешке, в этом гравишке на кончике рукоятки. Второй такой камешек, тоже на сабле в Красноярском краеведческом музее. А по легенде - «стало быть, тот, у кого в каждом кулаке по такому камешку, тот все и про всех знать должон… и прошлое, и будущее и… «чем сердце успокоится». И еще куда-то пройти сможет, куда остальным вход категорически воспрещен. Что-то вроде пропуска. У этого… э… Стради… тьфу, Нострадамуса, мол, такие были, а потому и предсказания его». Вот куда загнул. Ну, это ладно. Дальше еще хлеще. Сабельки сами, так себе, художественной ценности не представляют, а вот клиночек-то из стали, которой… анализ… этот… углеродистый, показал, что железка отлита тысяч шесть годочков назад до рождества Христова. Этот фантаст, екорный бабай, совсем мне мозги заполоскал. На финале вцепился в саблю, отдавать не хотел, чуть пальцы ему не переломал. Говорю, «вещдок, не положено, обращайтесь официально», ну и так далее. А он мне, - «можно, - говорит, - мне сторожем поработать у этого «вещдока», безвозмездно?». Я саблю в нашу лабораторию Светлане занес, пусть посмотрит, а потом решать будем, куда ее.
- Ладно. Красиво соврал. В отчете только давай без «легенд». По золоту что?
- А здесь совсем неинтересно, аж скулы сводит от скуки.
- Сань, поправь ему, чтобы не сводило. Я бы сам помог, только лень вставать. Ну, и…
- Песочек неизвестного «намыва». Не из официальных приисков. Так, приблизительно, плюс-минус тысяч пять квадратных километров Подкаменной Тунгуски. Петрович, Карпов, наш клиент, он же в геологоразведке начинал. Ну и в тихую, намыл себе пяток кило. С кем не бывает. Правда, чтобы столько намыть одному, полгода надо комаров покормить. Товарищ майор, покурить, оправиться можно?
- Валяй. Значит так. Будешь дальше по золоту работать. Посмотри связь с Паньковым… ну и так далее. Остальных «жмуриков» будешь допрашивать.
- Слышь, начальник, я уж лучше сразу рапорт об увольнении.
- А вот хрена тебе! Найдешь мне все золото, катишь тогда к такой-то матери, а пока работай!
- Сурово, начальник… - вздохнул и сел отчет писать.
Пришло время Горшкову удивляться. Шур в полголоса вдруг брякнул
- Саня, снимай наблюдение с Камышиной. Да, не ослышался. И готовь депешу в розыск по всей этой… эсенговии гребаной.
- Так я уже давал.
- Еще раз дашь. Розыск. Не задерживать, установить наблюдение, докладывать. Упор на «не задерживать».
Даже Горшков, обычно молчаливый, не выдержал,
- Павел Петрович, может, объясните дуракам подчиненным…
Шур кулаком себе в лоб застучал и вскочил с места.
- Когда я себе вот здесь все объясню, и вы знать будете. Все. Пошел я к «Тузику»… черт, к «Бобику». С вами тут не только шифером зашуршишь… тьфу… к Бибику. Вызывал. Работайте, а вечером будьте готовы со своими дамами, ко мне водку пьянствовать. К 19.00. – и вышел.
- Вот ни хрена себе, Сашок. Какое сегодня число? Блин, шефу сегодня 46 грохнуло, опять забыли. Что делать будем?
Горшков затылок усиленно зачесал.
Думай тыковка, думай… кепку куплю, как у любимого начальничка. Витя, тыковка моя говорит, надо выворачивать карманы…
Павел Петрович прошел по коридору и «стукнулся» в кабинет без номера. Бибика на месте не оказалось. «Приглашает, а собственную явку не обеспечивает. И зачем я ему понадобился, вроде во вверенном ему подразделении все тип-топ… и полный, как говорится, ажур».
Постоял в задумчивости и пошел назад. По дороге зашел в лабораторию. Светлана колдует с микроскопом новеньким. Сразу изображение выводит на монитор, не надо глаза окуляром портить. «Вот, тоже, трудяга. Лет двадцать пять на одном месте, это тебе не кот чихнул».
- Ну, чем обрадуете, Светлана Николаевна?
- С холодным оружием? Уж больно вы скоро результатов захотели, Павел Петрович. Не смотрела еще. На первый взгляд ничего особенного.
- Обратите внимание вот на этот камушек.
- Сейчас под микроскопом посмотрим. На первый взгляд, просто галька речная или морская. Только… только похоже, свежая.
- То есть как свежая? А что, бывают уже с запашком?
- Шутник вы, однако, Павел Петрович. Нет, вставлен этот камешек недавно. Что-то в этом «гнездышке» другое было, поковырялся кто-то. А в остальном, не по моей это части. Минералологам нести надо, железку на спектральный анализ отдавать… если действительно надо. А то, просто в музей отдать.
- Спасибо, Светлана Николаевна за совет и ласку. Весьма и весьма признателен. Как детишки-то, все нормально?
- Да я уже бабкой стала, третьего дня внучка родилась. Еще одна Светка на свете появилась. Вот так.
- Поздравляю. Когда обмывать будем?
- Как только, так сразу… с получки, конечно.
- Договорились.
Илья рано проснулся, встал, осторожно подошел к окну как был «ни в чем» и сквозь голубую тюлевую портьеру выглянул на улицу. Утро тихое, безветренное, обещающее хорошую, теплую погоду. Свечками цветущие во дворе каштаны поднимаются почти до четвертого этажа, и в открытую форточку доносится слабый медовый запах. Он задумался и даже не услышал, как, просыпаясь, пошарила вокруг себя Наташа, и, вдруг, разом проснувшись, долго смотрела на него. Потом, тоже тихонько встала и подошла. Обняла его и прижалась молча…
- Ты чего такая грустная? Это так на тебя погода влияет?
- Я не грустная… я задумчивая.
- Красивым девушкам задумываться крайне вредно. И о чем твоя головушка задумалась?
- Илюша, мне страшно… мне страшно того, что будет потом…
- А что же будет потом?
- Я боюсь, что однажды утром я проснусь и не найду тебя рядом… совсем… и нигде.
- И куда же я денусь, позвольте спросить? Или вы, госпожа домовладелица, хотите мне дать отставку и выкинуть на улицу?
- Я боюсь, что однажды ночью, ты опять залезешь в свой вонючий мусорный контейнер, а утром его вывезут на свалку или еще куда. А я уже привыкла как-то засыпать на твоем плече, слышать по ночам у себя под боком твое сопение… мне даже очень нравится стирать твои носки… вот.
- А я-то думаю, куда они пропадают.
- Обо мне никто и никогда так не заботился, даже в детстве. И от этого я становлюсь ужасно сентиментальной и мнительной.
[justify]- Татка, ты знаешь, тебе пора начинать писать бульварный, любовный роман. Иначе все твои учения ни к чему хорошему не приведут. А если серьезно, я очень тебя люблю, я понял это только сейчас, и… и даже не могу представить, как же я раньше жил без тебя… и буду рядом до тех пор, пока я тебе буду нужен. Вот великое слово сказал. Разрешаю тебе считать, что это моя вселенская миссия - идти сейчас, немедленно, на кухню и готовить яичницу с беконом и с укропчиком, под бамбуковым