Снег хлопьями падал с неба. Крупные пары снежинок, столь непохожих, но одинаковых в своей сути, рожденные чтоб умереть по весне, никогда не встретив теплое солнце. И, наверное, чем-то они были схожи. Ведь ему тоже видно не дано встретить летнее солнце снова.
Лежа на спине, он глядел на небо, смотрел как кружится снег. Холодный конец ноября, но ему было тепло. Удивительно тепло и почти не больно. Ему совсем не было больно, только страшно тяжело. Ноющая рука, гудящая голова и всё прочее, всё кончилось. Только странно тепло в теле. Едва двигая рукой, он прижал ладонь к рукояти ножа, осторожно проводя пальцы вниз. Ледяное лезвие, горячая плоть, липкая кровь. Он не стал смотреть на свою руку, пожелав умереть так и не взглянув на то, что оборвало его линию жизни.
Наверное, к этому все шло с самого начала. Ее ненависть, его отсутствие, их безразличие. После всего, что было сделано, после всего, что было потеряно и насильно получено, наверное, он и должен был закончить так. Хотя жизнь не была так ужасна, чтобы теперь не оплакивать ее столь ранний конец. Тяжесть брата на спине, холод мороженого в жару, сладость парфюма близкого, редкая улыбка друга. Тепло улыбки любимого, нежность в Его пальцах, сочувствие в глазах. Прощение в словах. Жар губ, дрожь голоса, свет души. Наверное, ради этого стоило бы жить, и он был бы рад. Встретить новый рассвет, разделить дом и тишину, испить с одной чаши, чтобы каждую ночь, засыпая, видеть Его спящее лицо, чтобы каждое утро делить с Ним тишину и лучи солнца, которое стает словно только ради того, чтобы их история продолжилась. Чтобы они еще раз посмотрели друг на друга в сонном молчании и улыбнулись. Ведь что еще нужно для счастья?
Но рассвет не настанет. Не для него. Не для того, кто с самого рождения был обречен на грехи, кто за юность успел сделать столько, что даже если бог есть, он не простит ему грехи. Ну и пусть. Пусть не прощает. Лишь бы зла и горя не держал Он. За то, что ушел, за то, что не обвенчался, за то, что не разделил с Ним еще одно утро.
Руки стали словно вата, голова тяжела будто сделана из камня, а снег под ним не морозил, согретый его собственной кровью. Но как же было тепло от касания. Горячие, почти обжигающе, руки касались его плеч, лица, раны на животе, где виднелся его внутренний мир. Мерзкий, грязный, заполненный лишь кровью. В голове мелькнуло сожаление. Как так, он ведь испачкает Его руки и душу. Но он солжет если скажет, что не желал в последний раз увидеть Его, даже если с глаз его аметистовых капали слезы. В последний раз услышать, даже если не мог ни слова разобрать. В последний раз обнять, даже если белые Его волосы окрасились в красный по его вине. Лишь теперь и по его лицу побежали слезы. Он так не хотел уходить, не хотел умирать. Как он будет там без Него? Что он сделал такого, чтобы теперь расстаться на больший срок, чем навсегда.
Ледяные пальцы прижались к Его горячим щекам, синие губы коснулись в последний раз Его дрожащих не то от слез, не то от холода. Страшно хотелось спать. Сильнее, чем когда-либо прежде. Веки тяжелели, когда он слышал, как кто-то звал его, крича и прижимая к себе.
И знаете, так даже было не так страшно умирать. Ведь Он рядом. По крайней мере, он смог в последний раз услышать, как бьется Его сильное сердце, пока его собственное медленно затихало.
Где-то шумела красно-белая машина, над ухом гудел Его голос, но ему уже было безразлично всё это. Лишь бы Он не отпускал до самого конца.
