Признание Цапца
Одноактная пьеса
Действующие лица:
Кузнецов Иван Ильич – хирург районной больницы, 55 лет, в белом халате.
Цапец Егор Кузьмич – больной, 65 лет, у него большой орлиный нос, лысый, впалые большие глаза, на лице застыли боль и скорбь. В глаза не смотрит, отводит взгляд.
Шишкина Софья Викторовна – врач-терапевт, 40 лет, сибирская красавица.
Курочкин Сергей Александрович – больной, 36 лет.
Глебский Николай Иванович – больной, 80 лет, фронтовик.
Баба Клава – санитарка палаты, вечно с тряпкой в руке, по возрасту 60 лет, постоянно при больничном деле.
Палата при небольшой районной больнице поселка Усть-Баргузина. В палате четыре кровати, та, что напротив Цапца Егора Кузьмича – пуста. Сам он лежит под одеялом, укрывшись, с головой и никого не хочет видеть.
Горит в палате синий бактерицидный свет, на окнах белые шторы, на тумбочках графины с водой, пузырьки с лекарством. У больного, который с головой спрятался под одеяло, Цапца Егора Кузьмича, операция уже третий раз откладывается из-за плохого душевного состояния пациента.
Идёт обход больных.
В палату входят хирург Кузнецов и терапевт Шишкина.
Кузнецов. Обращается к бабе Клаве. У нас есть здесь свободная кровать?
Баба Клава. Показывает рукой на пустую кровать. Есть, есть, Иван Ильич, ещё вчера на ней постельное бельё сменила!
Кузнецов. Хорошо, срочно надо Бадмаева класть на операцию!
Шишкина. Сегодня хотели положить, да по анализам много белка, назначили антибиотики.
Кузнецов. Как всё восстановится, срочно Бадмаева на операцию.
Хирург Кузнецов осматривает прооперированных ранее больных, подходит к фронтовику Глебскому Николаю Ивановичу.
Кузнецов. Добрый день, Николай Иванович, как ваши дела, как ваше самочувствие?
Глебский. Всё у меня отлично, хоть завтра в бой! Думал, после войны уже не попаду в медсанбат, да вот угораздило…
Кузнецов одобрительно качает головой, улыбается. Смотрит в листок, на котором записана температура.
Кузнецов. Хорошо, Николай Иванович, молоток, так держать! У нас тут некоторые штатские своим здоровьем не дорожат, всё с духом собираются, а им надо с вас пример брать!
Смотрит у Глебского послеоперационный шов, смотрит глазницы, язык.
Кузнецов. Всё хорошо, через недельку выпишем домой. Диету только соблюдать надо строго….
Поворачивается и подходит к кровати, напротив, на которой лежит больной Курочкин.
Кузнецов. Здравствуйте, молодой человек! Ну как ваши дела?
Осматривает Курочкина.
Курочкин. Всё хорошо, доктор, но дома было бы лучше…
Кузнецов. Температура нормальная, шов зарастает, настроение, я вижу, бодрое. Молодец! Если так будет дальше, через несколько дней пойдёте на амбулаторное лечение. Будете приходить ставить уколы, наблюдаться, а ночевать будете дома.
Курочкин. Спасибо вам, доктор, за всё... У вас лёгкая рука. Заживает на мне, как на собаке!
Кузнецов улыбается, вместе с терапевтом Шишкиной подходят к кровати Цапца Егора Кузьмича. Цапец накрылся одеялом, торчит один нос. Он не хочет никого видеть и общаться.
Кузнецов. Как настроение, Егор Кузьмич?
Не дожидаясь ответа.
Кузнецов. Не переживайте, операция не сложная, вон поглядите на друзей своих по палате: все страхи позади, но неприятно, я верю! Современная медицина всё предусмотрела: наркоз, обезболивающее, реабилитация, поверьте мне! Мы с вами не первый день знакомы, вы с братом моим дружили, я ещё совсем молодым был. Полвека, как я вас знаю. Да и потом, когда хоронили братишку, вы так плакали над пустой могилой…. Давно это было – сорок лет уже прошло. И я сделаю всё, чтобы вам было легче преодолеть эту язву желудка. Тянуть нельзя, кровотечение внутри — это плохо….
Оборачивается к терапевту Шишкиной.
Кузнецов. Софья Викторовна, давайте ему успокоительное вечером и утром, что-то уж сильно нервничает мой старинный знакомый.
Кузнецов и Шишкина начинают выходить из палаты, уже у дверей слышат громкий окрик Цапца.
Цапец. Ваня, Ваня! Не уходи, подойди ко мне!
Кузнецов возвращается к Цапцу.
Цапец. Ваня... Убей меня, зарежь, прошу тебя! Во время операции зарежь, как бы невзначай… Виноват я, Ваня, перед вами, Кузнецовыми. Дай мне наркоза, чтобы я не проснулся на этом свете! Нет мочи грех этот на душе носить, он, грех, мне всю душу выел. Столько лет прошло, я, подлец перед вами, живу, а ты мне добро делаешь, лечишь, спасаешь! Я, Ваня, брата твоего убил! Я, Ваня, всё знал и скрыл. Страх сильнее меня!
Кузнецов садится на пустующую кровать напротив Цапца.
Кузнецов. Он давно не здоров?
Смотрит на Цапца, у того бегут по щекам слёзы. Цапец садится на своей кровати, орёт на всю палату и плачет.
Цапец. Убей меня, казни! Не могу больше так жить, может быть, его там увижу? Прощения прошу у тебя…. Убей меня, не могу я больше….
Баба Клава. Иван Ильич, принести верёвки, вязать будем?
Кузнецов. Наверное. Неси верёвки, он совсем плохой…
Цапец. Что мне ваши верёвки, если бы они помогли душе моей? Убийца я, и всё тут! Столько лет прожил я, мучаясь совестью, а сейчас, как камень с души снял… Убийца я, доктор, брата вашего в молодости убил я. Электротоком. И утопил тело на середине нашей реки Баргузин. Трус я, Ваня, партийным был, пришлось всё скрыть. Я вешался, стрелялся, вернее, хотел…
На крик и шум вернулась терапевт Шишкина и тоже подошла к Цапцу.
Шишкина. Иван Ильич, у него навязчивые страхи или галлюцинации?
Кузнецов. Нет, нет, похоже, он в своём рассудке, только ноша жизни его доконала….
Баба Клава приносит веревки, сделанные из поясов больничных халатов.
Баба Клава. Что, Иван Ильич, вяжем? А то будет, как в третьем годе? В окно придурок один выскочил, весь порезался, кричал, что он революционный матрос Железняк, помните?
Кузнецов. Помню, помню, баба Клава, но тут случай особый. Этот Цапец был другом моего без вести пропавшего брата. Выходит, вот когда тайна раскрылась! Цапец… Егор Кузьмич, вы в здравом уме?
Цапец лежит, закрыв рукой глаза, потом отдергивает руку от лица.
Цапец: Да, да, я убил вашего брата Николая Ильича Кузнецова! Убил невзначай, просто не расслышал его команды включить или выключить электрический рубильник высокого напряжения.
Дело было осенью, когда омуль пошёл в реку на нерест. Я на рыбозаводском водозаборе дежурил электриком. Водозабор на реке, а заводь из мерёги* под мостками сделали…. Ночью я конец провода от электрического рубильника запитал на 380 Вольт. Так мы с Николаем решили ловить рыбу: сунем конец провода в воду, я включу рубильник, одна минута и у нас два мешка омуля. Всплывёт рыбка в заводи, где мерёга наша расставлена. Азарт захватил нас, один рейс на мотоцикле сделали, рыбу увезли ко мне, взялись ему мешки набивать…
Ветер подул. Тёмная глухая ночь. Вроде слышу, что он кричит: «Включай!». Я включил, жду минуту, но не слышу ничего. Подбежал к нему, а он в воде вниз лицом плавает. Я к нему, перевернул – глаза у него навыкат, нет пульса, и не дышит. Ужас... я дрожал в страхе. Рядом лежали два блока от лебёдки, я связал их проволокой и Николаю на пояс закрепил. На лодке вывез на середину реки и утопил тело. Все следы нашей рыбалки я убрал.
Утром, как ни в чём не бывало сдал смену напарнику. Нас никто не видел, дома тоже не знали, где мы. Мы сразу условились с Николаем, что будем рыбачить тайком от всех, он и я, ведь, молодые коммунисты. Я решил молчать, что бы там ни было.
Кузнецов. Это невозможно... Ты бредишь? Ты просто не хочешь жить?
Цапец. Нет, Ваня, я только и жить начал в первую минуту, как покаялся. Лучше бы я сразу во всём признался, отсидел бы уже давно и жил, как все люди. Наказание моё длилось сорок лет. И как я сразу не понял, что с грехом и жизнь не в радость, никто не подсказал, только после того, как распалась коммунистическая партия. Только после этого пошёл я в церковь. Батюшка мне сказал: «Покайся, сын мой!»
Кузнецов. Я помню, как мы после двух лет поисков похоронили Колину одежду. Ты был на этих импровизированных похоронах, ты плакал, жалея о друге…. А ты всё знал? Иуда, ты же ещё больше горя наделал! Мать с отцом быстро за Николаем на тот свет ушли, так и не оправились от горя. А ты знал всё?
Цапец. Я плакал ночами, я заливал водкой душу, но ничего не помогало.
Кузнецов. Вы, Цапец Егор Кузьмич, жить будете. Мы, врачи, даём клятву Гиппократа, а это значит, что для нас не важно – преступник вы или враг, честный человек или убийца-маньяк. Мы, врачи, служим человеческому роду, и наш долг и присяга священны!
Баба Клава, подайте сюда операционную каталку, начнём операцию… Жизнь ваша, Цапец, мне дорога, потому что после выздоровления вы покажете то место на реке, куда сбросили тело брата. Может, хоть косточки его найдём? Водолазы в посёлке есть...
Смотрит куда-то вдаль, по щеке скатывается слеза.
Конец
10.19. 2025г. Молотков А.
Словарь
*Мерёга – это полотно ячеей 20Х20, связанное из капроновой нити, невод.
Кузнецов Иван Ильич – хирург районной больницы, 55 лет, в белом халате.
Цапец Егор Кузьмич – больной, 65 лет, у него большой орлиный нос, лысый, впалые большие глаза, на лице застыли боль и скорбь. В глаза не смотрит, отводит взгляд.
Шишкина Софья Викторовна – врач-терапевт, 40 лет, сибирская красавица.
Курочкин Сергей Александрович – больной, 36 лет.
Глебский Николай Иванович – больной, 80 лет, фронтовик.
Баба Клава – санитарка палаты, вечно с тряпкой в руке, по возрасту 60 лет, постоянно при больничном деле.
Палата при небольшой районной больнице поселка Усть-Баргузина. В палате четыре кровати, та, что напротив Цапца Егора Кузьмича – пуста. Сам он лежит под одеялом, укрывшись, с головой и никого не хочет видеть.
Горит в палате синий бактерицидный свет, на окнах белые шторы, на тумбочках графины с водой, пузырьки с лекарством. У больного, который с головой спрятался под одеяло, Цапца Егора Кузьмича, операция уже третий раз откладывается из-за плохого душевного состояния пациента.
Идёт обход больных.
В палату входят хирург Кузнецов и терапевт Шишкина.
Кузнецов. Обращается к бабе Клаве. У нас есть здесь свободная кровать?
Баба Клава. Показывает рукой на пустую кровать. Есть, есть, Иван Ильич, ещё вчера на ней постельное бельё сменила!
Кузнецов. Хорошо, срочно надо Бадмаева класть на операцию!
Шишкина. Сегодня хотели положить, да по анализам много белка, назначили антибиотики.
Кузнецов. Как всё восстановится, срочно Бадмаева на операцию.
Хирург Кузнецов осматривает прооперированных ранее больных, подходит к фронтовику Глебскому Николаю Ивановичу.
Кузнецов. Добрый день, Николай Иванович, как ваши дела, как ваше самочувствие?
Глебский. Всё у меня отлично, хоть завтра в бой! Думал, после войны уже не попаду в медсанбат, да вот угораздило…
Кузнецов одобрительно качает головой, улыбается. Смотрит в листок, на котором записана температура.
Кузнецов. Хорошо, Николай Иванович, молоток, так держать! У нас тут некоторые штатские своим здоровьем не дорожат, всё с духом собираются, а им надо с вас пример брать!
Смотрит у Глебского послеоперационный шов, смотрит глазницы, язык.
Кузнецов. Всё хорошо, через недельку выпишем домой. Диету только соблюдать надо строго….
Поворачивается и подходит к кровати, напротив, на которой лежит больной Курочкин.
Кузнецов. Здравствуйте, молодой человек! Ну как ваши дела?
Осматривает Курочкина.
Курочкин. Всё хорошо, доктор, но дома было бы лучше…
Кузнецов. Температура нормальная, шов зарастает, настроение, я вижу, бодрое. Молодец! Если так будет дальше, через несколько дней пойдёте на амбулаторное лечение. Будете приходить ставить уколы, наблюдаться, а ночевать будете дома.
Курочкин. Спасибо вам, доктор, за всё... У вас лёгкая рука. Заживает на мне, как на собаке!
Кузнецов улыбается, вместе с терапевтом Шишкиной подходят к кровати Цапца Егора Кузьмича. Цапец накрылся одеялом, торчит один нос. Он не хочет никого видеть и общаться.
Кузнецов. Как настроение, Егор Кузьмич?
Не дожидаясь ответа.
Кузнецов. Не переживайте, операция не сложная, вон поглядите на друзей своих по палате: все страхи позади, но неприятно, я верю! Современная медицина всё предусмотрела: наркоз, обезболивающее, реабилитация, поверьте мне! Мы с вами не первый день знакомы, вы с братом моим дружили, я ещё совсем молодым был. Полвека, как я вас знаю. Да и потом, когда хоронили братишку, вы так плакали над пустой могилой…. Давно это было – сорок лет уже прошло. И я сделаю всё, чтобы вам было легче преодолеть эту язву желудка. Тянуть нельзя, кровотечение внутри — это плохо….
Оборачивается к терапевту Шишкиной.
Кузнецов. Софья Викторовна, давайте ему успокоительное вечером и утром, что-то уж сильно нервничает мой старинный знакомый.
Кузнецов и Шишкина начинают выходить из палаты, уже у дверей слышат громкий окрик Цапца.
Цапец. Ваня, Ваня! Не уходи, подойди ко мне!
Кузнецов возвращается к Цапцу.
Цапец. Ваня... Убей меня, зарежь, прошу тебя! Во время операции зарежь, как бы невзначай… Виноват я, Ваня, перед вами, Кузнецовыми. Дай мне наркоза, чтобы я не проснулся на этом свете! Нет мочи грех этот на душе носить, он, грех, мне всю душу выел. Столько лет прошло, я, подлец перед вами, живу, а ты мне добро делаешь, лечишь, спасаешь! Я, Ваня, брата твоего убил! Я, Ваня, всё знал и скрыл. Страх сильнее меня!
Кузнецов садится на пустующую кровать напротив Цапца.
Кузнецов. Он давно не здоров?
Смотрит на Цапца, у того бегут по щекам слёзы. Цапец садится на своей кровати, орёт на всю палату и плачет.
Цапец. Убей меня, казни! Не могу больше так жить, может быть, его там увижу? Прощения прошу у тебя…. Убей меня, не могу я больше….
Баба Клава. Иван Ильич, принести верёвки, вязать будем?
Кузнецов. Наверное. Неси верёвки, он совсем плохой…
Цапец. Что мне ваши верёвки, если бы они помогли душе моей? Убийца я, и всё тут! Столько лет прожил я, мучаясь совестью, а сейчас, как камень с души снял… Убийца я, доктор, брата вашего в молодости убил я. Электротоком. И утопил тело на середине нашей реки Баргузин. Трус я, Ваня, партийным был, пришлось всё скрыть. Я вешался, стрелялся, вернее, хотел…
На крик и шум вернулась терапевт Шишкина и тоже подошла к Цапцу.
Шишкина. Иван Ильич, у него навязчивые страхи или галлюцинации?
Кузнецов. Нет, нет, похоже, он в своём рассудке, только ноша жизни его доконала….
Баба Клава приносит веревки, сделанные из поясов больничных халатов.
Баба Клава. Что, Иван Ильич, вяжем? А то будет, как в третьем годе? В окно придурок один выскочил, весь порезался, кричал, что он революционный матрос Железняк, помните?
Кузнецов. Помню, помню, баба Клава, но тут случай особый. Этот Цапец был другом моего без вести пропавшего брата. Выходит, вот когда тайна раскрылась! Цапец… Егор Кузьмич, вы в здравом уме?
Цапец лежит, закрыв рукой глаза, потом отдергивает руку от лица.
Цапец: Да, да, я убил вашего брата Николая Ильича Кузнецова! Убил невзначай, просто не расслышал его команды включить или выключить электрический рубильник высокого напряжения.
Дело было осенью, когда омуль пошёл в реку на нерест. Я на рыбозаводском водозаборе дежурил электриком. Водозабор на реке, а заводь из мерёги* под мостками сделали…. Ночью я конец провода от электрического рубильника запитал на 380 Вольт. Так мы с Николаем решили ловить рыбу: сунем конец провода в воду, я включу рубильник, одна минута и у нас два мешка омуля. Всплывёт рыбка в заводи, где мерёга наша расставлена. Азарт захватил нас, один рейс на мотоцикле сделали, рыбу увезли ко мне, взялись ему мешки набивать…
Ветер подул. Тёмная глухая ночь. Вроде слышу, что он кричит: «Включай!». Я включил, жду минуту, но не слышу ничего. Подбежал к нему, а он в воде вниз лицом плавает. Я к нему, перевернул – глаза у него навыкат, нет пульса, и не дышит. Ужас... я дрожал в страхе. Рядом лежали два блока от лебёдки, я связал их проволокой и Николаю на пояс закрепил. На лодке вывез на середину реки и утопил тело. Все следы нашей рыбалки я убрал.
Утром, как ни в чём не бывало сдал смену напарнику. Нас никто не видел, дома тоже не знали, где мы. Мы сразу условились с Николаем, что будем рыбачить тайком от всех, он и я, ведь, молодые коммунисты. Я решил молчать, что бы там ни было.
Кузнецов. Это невозможно... Ты бредишь? Ты просто не хочешь жить?
Цапец. Нет, Ваня, я только и жить начал в первую минуту, как покаялся. Лучше бы я сразу во всём признался, отсидел бы уже давно и жил, как все люди. Наказание моё длилось сорок лет. И как я сразу не понял, что с грехом и жизнь не в радость, никто не подсказал, только после того, как распалась коммунистическая партия. Только после этого пошёл я в церковь. Батюшка мне сказал: «Покайся, сын мой!»
Кузнецов. Я помню, как мы после двух лет поисков похоронили Колину одежду. Ты был на этих импровизированных похоронах, ты плакал, жалея о друге…. А ты всё знал? Иуда, ты же ещё больше горя наделал! Мать с отцом быстро за Николаем на тот свет ушли, так и не оправились от горя. А ты знал всё?
Цапец. Я плакал ночами, я заливал водкой душу, но ничего не помогало.
Кузнецов. Вы, Цапец Егор Кузьмич, жить будете. Мы, врачи, даём клятву Гиппократа, а это значит, что для нас не важно – преступник вы или враг, честный человек или убийца-маньяк. Мы, врачи, служим человеческому роду, и наш долг и присяга священны!
Баба Клава, подайте сюда операционную каталку, начнём операцию… Жизнь ваша, Цапец, мне дорога, потому что после выздоровления вы покажете то место на реке, куда сбросили тело брата. Может, хоть косточки его найдём? Водолазы в посёлке есть...
Смотрит куда-то вдаль, по щеке скатывается слеза.
Конец
10.19. 2025г. Молотков А.
Словарь
*Мерёга – это полотно ячеей 20Х20, связанное из капроновой нити, невод.
