Степан пробирался на юг, избегая полей с житом, набирающим колос, и теряя счёт дням. Всё чаще леса чередовались с открытым пространством, по которому можно передвигаться только ночью. Опасность быть пойманным усилилась. Усталый, оборванный и голодный он вышел к тракту, вдоль которого тянулась дубрава. Степан сорвал жёлудь. Крепкий. Да и не свинья же он. Хотелось есть, но рано: ел он один раз, в полдень. За пазухой был узелок с краюшкой хлеба. Он время от времени прикасался рукой к этому малому бугорку, что давало ему силы идти дальше. А куда, он и сам не знал, лишь бы не поймали, не запороли до смерти.
Вдруг впервые за долгое время послышались человеческие голоса, много голосов, гам – не различишь слов – и лязг желез. Он спрятался за толстое дерево и стал смотреть на дорогу: гнали заключённых. Но, должно быть, там что-то случилось. Орали конвоиры, возмущались каторжники, разрушая строй, – у них изуродованные лица, ноги в кандалах. Конвоиры, гарцуя на конях вдоль колонны, стреляли по деревьям. Степан убрал голову и приник спиной к стволу дуба. До него донеслись крики охранников:
– Стой! Стрелять буду!
– Держите, держите злодея!
– Стройтесь, псы поганые!
– Кажется, подстрелил, Ваше благородие!
– Если не убил, то ранил. Всё равно подохнет, вошь беспортошная!
– Поспешай! Поспешай!
Этап тронулся. Степан стоял, не шевелясь, пока не стих лязг кандалов. Надо идти и, главное, – незаметно пересечь тракт. Вдруг хрустнула ветка. Он настороженно замер. Показалось? Сделал несколько шагов, наступил на грибное семейство и упал, плашмя, на спину. С трудом поднялся – видимо, зашиб поясницу, и вздрогнул от неожиданности, услышав совсем близко голос:
– Эй, не робей, воробей!
К Степану приближался юркий чернявый парень его лет, весь обросший и похожий на цыгана. На ногах – обрывки цепей.
– Ай, медведь неуклюжий! – весело воскликнул он.
– Ты кто? – напрягся Степан, принимая стойку для защиты.
– Кто, кто? Дед Пихто! Беглый я, – он приподнял ногу, – видишь оковы! Разбить их надо и бежать, пока не одумались стражники. А ты кто?
Степан понял, что парень – его поля ягода, и нет смысла хитрить:
– Тоже беглец. Ушёл от барина.
– Значит, надо вместе держаться. Пошли со мной на Дон! Там воля!
– Воля, – мечтательно повторил Степан.
– Тебя как зовут-то? – продолжил разговор парень.
– Степаном кличут. А тебя?
– А я Фрол. Ну, давай, товарищ, помогай!
Степан нагнулся и попытался руками разогнуть железо на сбитых ногах каторжника, и это ему бы удалось, но Фрол рассмеялся:
– Что ты, руками? Богатырь нашёлся. Да ты камень поищи, у дороги их много. Был бы нож, можно б звенья цепи-то разогнуть.
На удивление Фрола Степан вытащил из-за пояса кинжал с украшенной драгоценными камнями рукоятью и начал им орудовать.
– Откуда такой? – заинтересовался Фрол. Степан промолчал.
– Ой, больно! Осторожней, медведь!
Наконец, кандалы спали. Фрол довольно потёр ноги. Степан увидел на левой щиколотке ранку, и жалостно глянул на товарища.
– А как ты думаешь в железах идти, легко ли?! – бодро воскликнул тот и предложил:
– Ну что, пойдём? Только в одно местечко заглянем. Это близко.
Их путь пролегал по знакомым Фролу окрестностям. И не так далеко – Слёзки. Сидючи в каморе пересыльной тюрьмы, он перебирал все места, где Авдей мог укрыть сокровища. Не с мешком же он бегал. Фрол представлял, куда бы он сам мог на время спрятать ценности, пока всё не уляжется.
«Думай, думай, Фролка, – говорил он себе, – вдруг сбежишь по пути на каторгу, и тогда очень пригодятся бариновы денежки».
И однажды, уже после оглашения приговора, перебирая в памяти разговоры с Авдеем, вспомнил одну из последних бесед, о каторжниках. Тот рассказывал, что в детстве повстречал в лесу могучий дуб, вернее, три сросшихся дуба. В одном из стволов было нижнее дупло, по которому можно было забраться наверх и выйти через другое, верхнее дупло или через дупло соседнего ствола. Авдей мальчишкой часто играл в дереве. «Но однажды, – рассказывал он, – я пришёл туда и только просунул голову в дупло, как увидел в нём отвратительное страшилище, обросшее волосами, худое и грязное. Это существо было без носа и языка. Оно мычало и показывало на рот. Я подумал, что оно хочет меня сожрать, очень испугался и – стрелой помчался домой. Об этой встрече поведал отцу.
– Беглый каторжник это, пугачёвец, не иначе. Ты, сынок, не ходи туда, поберегись, – предупредил он меня, – опасно это.
–Ужас какой для дитяти, - посочувствовал товарищу Фрол.
– А то. Чуть со страху не помер.
– И что ж с ним стало, с каторжником?
– Не знаю. Я даже думать о нём боялся.
– А ты о Пугачёве слыхал?
Фрол утвердительно качнул головой, с любопытством посмотрел на Авдея.
– Я помню, малец ещё был, как ему анафему в церквушке нашей, в имении, провозглашали. Согнал барин всех холопов. Поп из уезда приехал и прочитал царский указ, а потом дьячок и причетник замогильными голосами запели: «Анафема! Анафема! Анафема!». Дети заплакали, бабы тоже начали реветь. Я выскочил тогда и домой. Забился под полати, ели вытащили. Потом именем разбойника часто грозили непослушным ребятам у нас в Слёзках. А я так был напуган, что больше в том месте и не бывал. Может быть, и сейчас стоит этот дуб за старой мельницей и устрашает ребятишек».
Фрол тогда же и решил, если выпадет случай оказаться рядом со Слёзками, обязательно проверить дупло. И вот пришло время!
Шли новые знакомые не более часа. Остановившись на опушке дубравы под раскидистым деревом, Фрол кивнул на него Степану:
– Ты посиди тут в теньке, я скоро.
Степан уселся под деревом и, посмотрев вслед Фролу, развязал жалкий узелок с кусочком хлеба, луковицей и щепоткой соли. Вздохнул и завязал узелок снова. Ныла ушибленная спина. Степан вытянулся на мягкой, густой траве и сразу уснул.
Удивительное дело, Фрол нашёл старую мельницу довольно скоро. Крадучись, озираясь по сторонам, перебрался через открытое пространство. Мельница стояла когда-то на речке. Но лет пятьдесят как речка та высохла или поменяла русло, строение обветшало и рассыпалось. Страшно было подойти к нему близко: вот-вот завалится совсем. Где же дуб? Обойдя мельницу кругом, он увидел в полуверсте полоску зелени. Всё так же, с опаской, двинулся к ней. Шёл долго, прислушиваясь и пригибаясь к высоким луговым травам.
«Наверное, это и есть старое русло реки, – подумал он, – а лес был на другом берегу. А вот и насыпь! По ней, видно, Авдей перебирался на тот берег».
Фрол пошёл вдоль насыпи.
Дуб он увидел сразу: огромный, десять человек не обхватят, старый, кряжистый. Так и есть – три сросшихся ствола! Сердце гулко стучало, ладони намокли от волнения. Пан или пропал! Неужели догадка зряшная? Ай, не робей, воробей!
Так, дупло есть, – Фрол заглянул внутрь дерева. – Ба, да тут целая пещера! Темновато, правда. Пригляделся - сокровищ не видать. Что, Авдей – дурак, чтобы на виду их оставить? Нет!
Дупло уходило к вершине. Фрол, цепляясь за коряги, полез вверх. Никаких ответвлений, а над головой уже круг дневного света. Разочарование охватило его. Хотел уже уходить. Потом пришли мысли. Что сделал бы он, чтобы скрыть схорон?
Забил бы ответвление чем-нибудь – сухой травой, к примеру, дёрном, мелкими ветками. Надо поискать слабое место.
Фрол спускался вниз и внимательно осматривал стенки дупла. Ткнул кулаком подозрительную труху, и сразу же открылся ход в дупло второго ствола. Он пролез в соседний ствол и увидел впадину, прикрытую сеном – в ней лежал мешок, тот самый, барина!
Выйдя на божий свет, Фрол торопливо развязал находку. Вот они, барские сокровища! Ассигнации! Золото! Серебро! И табакерку хозяина Авдей, стервец, прихватил! Ни с чем оставил господина. То-то он лютовал тогда у исправника. Чуть не лопнул от злости.
Фрол явился перед Степаном радостный, с мешком в руках. Похлопал ласково по нему и перекинул через плечо.
– Ну, всё, пошли, Стёпа. Теперь не пропадём. Поесть-попить будет на что. Не робей, воробей!
Степан с подозрением посмотрел на него:
– Тать?
Фрол рассмеялся, озорно тряхнув кудрявым чубом:
– Да что ты, что ты? Шёл, шёл и нашёл.
– Где ж такое добро валяется? – спросил недоверчиво Степан.
– А тебе, Стёпа, лучше не знать про сие. Ты ж мне тоже не сказал, откуда у тебя кинжал. Давай лучше поменяемся. Я тебе табакерку с камешками, а ты мне кинжал.
– Не-а. Зачем мне она. Что я барин-боярин? Я не нюхаю табак, а кинжал мне самому нужен.
– И то, правда, – согласился Фрол. – Ладно, а теперь пошли на вольный Дон, там много таких, как мы…. От несправедливости люди бегут…
– А земля там есть?
– Зачем тебе земля? В казаки запишемся – добыча и так будет у нас!
– Не, я землепашец, Фрол. Ради воли и земли пошёл бы, а в казаки не хочу.
– Успокойся, Степан, земли там много, бери, сколько влезет…. Не хватит на Дону, пойдём в Задонье.
– Это к черкесам?
– И там живут люди.
– Только, давай, Фрол, поедим, у меня немного хлебца есть, – Степан полез за пазуху.
– Да тут и птахе малой не хватит, – скривился Фрол, посмотрев на краюшку.
– Что есть, то и будем есть.
– Благодарствую. А погоди, скоро и я тебя угощу. Вот доберёмся только до хлебных мест, до воли.
[1] Гусарская лошадь могла быть любой масти, но не выше 2 аршин 2 вершков (151 см} и не ниже 2 аршин (142 см). Это и определяло высокую цену животного.
