История Маши Рольникайте — еврейской девочки, которая выжила там, где умирали тысячи.
В тишине довоенного Вильнюса четырнадцатилетняя Маша вела дневник. Она писала о простом: о сестре Мире, младших — Рае и Рувике, о матери и строгом, но добром отце, адвокате Гирше Рольнике. Лето 1941 года казалось обыденным: экзамены, прогулки, надежды. Маша только закончила седьмой класс, в семье готовились к выпуску старшей дочери.
А потом в город вошли военные формирования Третьего рейха — и всё рухнуло. Отец исчез при попытке уехать, и мать с детьми осталась одна. В городе начались аресты, облавы, запреты.
Евреи теряли не только права, но и лица: запрещалось ходить по тротуарам, посещать школы, ездить в транспорте, говорить на улицах, покупать хлеб. Их загоняли за черту, где человеческая жизнь обесценивалась с каждым днём.
Когда семья оказалась в Вильнюсском гетто, Маша продолжала записывать происходящее — сначала в старой бухгалтерской книге, позже — на память. Она выучила весь свой дневник наизусть: если погибнет бумага — останется слово.
В гетто они жили в тесной квартире — 17 человек. Спали в ванной, делили хлеб на троих, делали любую работу: таскали воду, дробили камни, вязали на станках. Слово «акция» стало страшным: теперь оно означало не скидки, а казни.
Потом — расставание. На перегоне заключённых Машу оторвали от семьи: мать, крича «живи!», удержала её в другой колонне. Больше Маша их не видела. Она оказалась одна — в лагере Штрасденгоф, а позже — в Штуттгофе. И всё это время вела дневник — не на бумаге, в памяти.
В лагере было всё: работа до изнеможения, принудительный труд в деревянных башмаках зимой, побои, болезни, издевательства, унижения. Отобрали всё — даже имя. Теперь она была лишь номером: 5007. Но память у Маши была крепче стали. Она старалась запомнить лица, запахи, разговоры. Казалось, она цеплялась за каждую деталь, чтобы сохранить правду — для мира, который, быть может, когда-нибудь захочет её услышать.
Её освободили в марте 1945 года. Это были не фанфары и салют. В лагере началась паника. Надзиратели спешно жгли документы и убегали. А потом — тишина. В дыму и копоти сараев появились незнакомые лица. Люди в шинелях и с обветренными лицами входили в бараки и осторожно поднимали тех, кто ещё был жив. Один подал ей хлеб. Другой снял перчатки и отдал ей. Третий — вытер слёзы платком. Никто не знал, что говорить. Просто — «теперь ты в безопасности».
После войны Маша вернулась в Вильнюс, где её ждали отец и сестра. Окончила вечернюю школу, позже — заочное отделение Литературного института. Работала редактором, переводчиком, вела литературную часть в филармонии. В 1964 году переехала в Ленинград. Писала. Свидетельствовала.
Книга Маши «Я должна рассказать» была издана в 1963 году — сначала на литовском. Благодаря поддержке Ильи Эренбурга, её перевели и на русский. А затем — на французский, немецкий, японский… На 18 языков. И мир услышал девочку из Вильнюса, которая каждый день прощалась с жизнью и всё же выжила.
Но даже в последние годы Маша говорила с грустью: «Мир не изменился. Новый Холокост возможен. Я не уверена, что мои слова что-то изменили. Но я должна была сказать».
В своём последнем интервью она призналась: «Мне кажется, всё, что я делала, никому не нужно. Но я знала, что не имею права молчать».
Маши Рольникайте не стало в апреле 2016 года. Ей было 89 лет. Но её голос звучит и сегодня — голос той, кто записывала историю не чернилами, а памятью. Не для мести, а ради правды.
Чтобы мы знали. И не забыли.
Плохо, что всё забывается новыми поколениями - и нацизм, и фашизм, и застенки и лагеря НКВД, и Волынская резня.
Это всё поднимает голову.